— Гр-р-роза! — Тимоша так раскатил «р», что в стерилизаторе звякнули зонды. — Мама говорит, бабушка у нас гр-р-роза!
Его мама Алиса покраснела, как моя малиновая папка с карточками.
— Тимофей!
— Прекрасно, — я поставила в его тетрадке жирный плюс. — Язык наверху, вибрация чистая. Отличное слово для автоматизации, Тимоша. Только при бабушке его не тренируй.
На подоконнике загорелся телефон. Днём Вадим обычно пишет одно слово: «Обедала?» А тут пришло длинное сообщение.
«Мама упала у подъезда. Шейка бедра. Везу в больницу. Вечером поговорим, я уже всё решил. Кабинет свой потихоньку освобождай».
Кабинет — самая маленькая комната в нашей трёхкомнатной квартире на Западном. Остальные две — большая, где мы с Вадимом спим на раскладном диване и где у нас гостиная, и комната Полины. В кабинете зеркало во всю стену, детская парта и панель с кнопками и пищалками, которую мы с дочкой клеили три вечера. Шесть лет я принимаю здесь восемнадцать детей в неделю, по тысяче триста за занятие. После налога выходит около девяноста тысяч в месяц, а у Вадима с ночными восемьдесят две.
— Лариса Викторовна, вы побледнели, — сказала Алиса. — Что-то случилось?
— Свекровь упала. Перелом.
— Ой, — Алиса прижала к себе Тимошину куртку. — С переломом это надолго.
Вадим пришёл в девятом часу и сел на табуретку в прихожей прямо в ботинках. Ему сорок восемь, он наладчик на заводе, работает два через два по двенадцать часов. В тот день у него был выходной, и он провёл его в больнице. В руке он так и держал пакет с больничными бахилами, забыл выбросить.
— Оперировать не будут. Консилиум решил, что риск слишком высокий: семьдесят восемь лет, сердце. Будет лежать, при хорошем уходе месяца через три сядет в кресло. Переворачивать каждые два часа, иначе пролежни и пневмония.
— Вадь, мне очень жаль.
— Выпишут через десять дней, в субботу. Мама переезжает к нам, в твой кабинет.
Я держала его куртку и никак не могла сообразить, куда её повесить.
— А мне где работать?
— Лар, ну какая работа? Ты же дома сидишь, вот и сиди с моей матерью.
— Я дома работаю. Это разные глаголы.
— Перенесёшь детей на кухню. Им какая разница, где рычать.
Из своей комнаты вышла Полина: девятнадцать лет, второй курс педуниверситета, язык острее маминых зондов.
— Пап, ты после ночной до обеда тоже дома. Давай бабушку в большую комнату, и ты с ней посидишь.
— Я после ночной сплю!
— А мама между занятиями, видимо, отдыхает душой.
Вадим наконец снял ботинок и заговорил тише, без нажима:
— Я сегодня обзвонил три агентства. Сиделка с проживанием стоит сто пять тысяч в месяц. Сколько ты зарабатываешь? Вот и вся арифметика. Жанна в Питере, у меня смены. Ты что предлагаешь, маму в пансионат?
Я открыла рот и закрыла.
На кухне я вымыла его чашку. Она и так была чистая. Я вымыла её ещё раз.
— Жанна прилетает в следующий четверг, — крикнул Вадим из ванной. — Она всё организует.
Жанна прилетела двенадцатого февраля в шесть утра. С ней были чемодан на колёсиках и пакет из аэропорта, а в пакете резиновые перчатки и дезинфицирующие салфетки.
— Ларочка, привет, не обнимаю, я с дороги, — сказала она и сразу прошла в кабинет. — Так. Это всё надо убрать.
«Всё» — это моё зеркало, парта, стеллаж с пособиями и стерилизатор.
Жанне пятьдесят один, в Питере она начальник отдела закупок. Мы с ней двадцать один год прекрасно ладим, в основном по телефону.
К обеду мой кабинет переехал на балкон в шести коробках. Зеркало Вадим снял и поставил за шкаф лицом к стене.
— Здесь будет кровать, — Жанна показывала руками, как стюардесса показывает выходы. — Функциональная, с противопролежневым матрасом, я уже заказала, двадцать восемь тысяч, Вадик мне отдаст. Тут тумбочка. Тут мамино кресло из дома. Тут иконка.
— А мои дети?
— Какие дети? — Жанна правда не поняла. — А, ученики. Лар, это на время. Мама же.
Я согласилась: свекровь лежала в больнице с переломом, спорить было не о чем.
Вечером позвонила моя мама из Таганрога. Ей шестьдесят девять, и она лучше всех знает, как надо.
— Лара, Вадик звонил. Ты чего упираешься?
— Мам, я не упираюсь. Я спрашиваю, где мне работать.
— Господи, работать. Я твою бабку Шуру пять лет мыла и ворочала, и на завод ходила, и ничего. Свекровь — это крест. Неси и не жалуйся, люди смотрят.
— Какие люди, мам?
— Жанна, например. Приехала и всё организовала. А ты?
Жанна и правда организовала. Пятницу она провела в маминой двухкомнатной квартире на Малиновского, «разбирала, чтобы ничего не пропало». Вернулась с тремя коробками маминых вещей и синей папкой с документами, которую сразу убрала в чемодан.
— А зачем там разбирать? — спросила я. — Клавдия Степановна, может, через полгода сядет. Может, домой захочет.
— Лар, какое домой. Лежачий человек — это навсегда. Я квартиру ещё и сфотографировала, на всякий случай.
Для чего «на всякий случай», я не спросила. На коленях у меня стояла коробка со свекровиными халатами, и я думала, куда их деть.
Свекровь привезли в субботу, платная перевозка обошлась в четыре с половиной тысячи. Два санитара переложили её на новую кровать. Клавдия Степановна оглядела комнату и задержала взгляд на светлом прямоугольнике обоев, где раньше висело зеркало.
— Это что, я теперь у логопеда в кладовке?
— Мама, это лучшая комната, — сказала Жанна.
— Лучшая та, где балкон. А тут окно на мусорные баки. Ладно. Вадик, подушку поправь. Не так. Вот. Лариса, спасибо, доченька.
Доченькой она назвала меня впервые за двадцать один год. Вадим просиял, а я пошла ставить чайник.
В понедельник Жанна улетела утренним рейсом. Обняла маму, обняла брата, мне помахала из прихожей: руки были заняты чемоданом.
Список я нашла, когда полезла за молоком. Он висел на холодильнике под магнитом с Исаакиевским собором: лист из блокнота, ровный почерк человека, который тридцать лет пишет служебные записки. Заголовок «МАМА. ГРАФИК УХОДА», двенадцать пунктов.
Первый пункт: переворачивать каждые два часа, ночью тоже (Лариса). Второй: подгузники, пелёнки, обработка кожи утром и вечером (Лариса). Третий: готовить маме отдельно, без соли, протёртое (Лариса). Скобки с моим именем шли по листу одна под другой.
Седьмой пункт: «Занятия с детьми по возможности сократить. Чужие дети в доме — это инфекции, у мамы слабый иммунитет».
Девятый: «Подгузники покупает Вадим (по выходным)».
Одиннадцатый: «Ларисе не расстраивать маму».
Двенадцатый: «Вадима не дёргать: у него смены, он работает».
Себя Жанна тоже вписала, в самый низ и без номера: «Жанна — видеозвонок маме по воскресеньям».
Я стояла перед открытым холодильником, пока он не запищал.
Ночью, после очередного переворота, я вышла на балкон. Минус четыре, ветер с Дона. Я открыла коробку, достала зонды и стала протирать их спиртовой салфеткой, каждый по отдельности, все двенадцать. Потом сложила обратно и закрыла крышку.
Утром я разглядела под списком, в самом углу, мелкую приписку карандашом: «Документы на мамину квартиру у меня, не ищите».
Через неделю занятия переехали на кухню. Парту я поставила между холодильником со списком и плитой, зеркало прислонила к стене у окна. Дети рычали, глядя на своё отражение и на кастрюлю с протёртым супом.
Дверь в комнату свекрови приходилось держать открытой: вдруг позовёт. Поэтому слышала она всё.
— Логопед! — неслось по коридору. — Он у вас не «р» говорит, а «гх». Как соседский мотоцикл.
— Клавдия Степановна, у нас занятие.
— Вот и занимайтесь. Я тридцать пять лет отработала диспетчером на пригородном автовокзале. «Внимание! Начинается посадка на рейс до Р-р-родионово-Несветайской!» Попробуйте это без «р» скажите.
Тимоша застыл с открытым ртом.
— Бабушка, скажите ещё!
— «Р-р-рейс на Р-р-раздорскую задерживается по техническим причинам». Повторяй, малыш.
Тимоша повторил, и чисто.
— А у меня бабушка тоже гр-р-роза! — радостно добавил он.
— Это кто так говорит?
— Мама!
Алиса в коридоре закрыла лицо шарфом.
— Правильно говорит, — донеслось из комнаты. — Нам, свекровям, это по должности положено.
С другими мамами было сложнее. Мама близнецов на третьем занятии на кухне принюхалась, посмотрела на открытую дверь и сказала:
— Лариса Викторовна, я всё понимаю, жизнь есть жизнь. Но у вас тут больница. Мы, наверное, пока прервёмся.
Минус две тысячи шестьсот в неделю. Близнецы были мои любимые.
При Вадиме свекровь была ангелом. После смены он садился на край кровати, она гладила его по руке и говорила:
— Ларочка меня так кормит, так кормит. Спасибо, доченька.
А в среду, когда Вадим ушёл на дневную смену, я её мыла: тазик, губка, тёплая вода, полотенце на клеёнке. Она смотрела в потолок и вдруг сказала ровным диспетчерским голосом:
— Смотрю я на вашу жизнь. Мой сын мог бы жить и получше.
У меня в руке застыла губка.
— Это как «получше»?
— Ну, жена бы в конторе сидела. Денег было бы больше. А то ходят чужие дети, рычат. Поворачивай, Лариса, спина затекла.
Я повернула. Вода в тазике остыла, и я сходила за свежей.
В пятницу вечером я села с тетрадкой, той самой, в клетку, где веду расписание учеников, и открыла её с последней страницы. Сиделка с проживанием стоит сто пять тысяч. Дневная, с девяти до шести, две с половиной тысячи в день, по будням пятьдесят пять в месяц. Пенсия Клавдии Степановны двадцать шесть тысяч. Вадим отдаёт в дом шестьдесят из восьмидесяти двух. Я получаю около девяноста, если работаю, и ноль, если только переворачиваю.
Я обвела «ноль» ручкой два раза и перевернула страницу.
В воскресенье, во время Жанниного видеозвонка, я поставила телефон на тумбочку у кровати, посадила рядом Вадима и сказала:
— Давайте договоримся. Понедельник, вторник и среда мои: в эти дни я и ухаживаю, и принимаю детей. Четверг и пятница Вадима. Они тоже мои рабочие дни, детей я в них приму, а мама на нём. На выходные приходит сиделка, три тысячи в день, около двадцати четырёх тысяч в месяц. Это ты, Жанна.
— Я? — Жанна на экране отодвинулась, будто от сквозняка.
— Ты. Руками из Питера не поможешь, а переводом можно. Двадцать четыре тысячи — это одна твоя командировка.
— Лар, у меня сейчас Стас, у него ипотека, мы помогаем…
— Больше я не прошу.
Жанна поморгала.
— Хорошо. С двадцать пятого, с зарплаты.
— Вадь?
— Да нормально, — Вадим выдохнул, как человек, которого не вызвали к доске. — Два дня, конечно.
Свекровь сказала в потолок:
— Протокол бы составили. Я бы подписала.
Протокол никто составлять не стал. Я записала договорённость от руки и повесила рядом с Жанниным списком. Сиделку тоже нашла сама. Зарема, пятьдесят два года, бывшая медсестра, руки как у пианистки, характер как у прапорщика. Первый раз она пришла седьмого марта, в субботу.
Двадцать пятого марта перевода от Жанны не было.
— Лар, завтра точно, у нас бухгалтерия задержала, — сказала Жанна двадцать шестого.
Тридцатого пришло сообщение: «Слушай, давай вместе с апрельской, мне так удобнее».
Зареме я заплатила сама. С апрельской вместе не вышло, с майской тоже. Жанна каждый раз говорила «завтра» так легко и тепло, что мелочной начинала чувствовать себя я.
Вадим соблюдал свои два дня по-своему.
— Лар, я задержусь, мастер попросил подменить.
— Лар, подвернулась подработка, полторы смены. Деньги же нужны. Ты ведь всё равно дома.
Девятого апреля, в Чистый четверг, он уснул после ночной за кухонным столом, с телефоном под ладонью. Телефон зажужжал и засветился. Я не собиралась читать, он светился сам.
«Списание 21 700 р. Ежемесячный платёж по кредиту. Остаток долга 534 800 р.»
Никаких кредитов у нас не было. Последний, за машину, мы закрыли три года назад, и я по этому поводу пекла пирог.
Я положила телефон экраном вниз и пошла красить яйца. Яйца получились пятнистые. Полина сказала, что они как её нервы перед сессией.
На Вадимовы дни я по-прежнему записывала учеников, сдвинула туда всех, кого смогла. И отменяла: в апреле четыре раза, в мае шесть. Родители вежливо выслушивали «извините, у нас форс-мажор», а потом писали: «Лариса Викторовна, мы, наверное, перейдём к другому специалисту, перед школой нельзя терять время». Нельзя, это правда. Я сама объясняла им это в сентябре.
К двадцать первому мая из восемнадцати детей у меня осталось девять. Минус сорок шесть тысяч восемьсот в месяц, я посчитала в тетради.
Тимоша остался. Алиса сказала: «Мы ходим к бабушке-диспетчеру».
Двадцать первое, четверг, был днём Вадима. В десять утра он позвонил: «Лар, я подменяю Колю, у него ребёнок заболел». Я отменила троих и до вечера переворачивала, кормила, мыла и слушала, как в семьдесят девятом году автобус на Азов уехал без водителя. Клавдия Степановна к тому времени уже сидела в кресле-коляске, по два часа в день, и рассказывала эту историю сидя, с выражением.
Вадим вернулся в одиннадцатом часу. Я уже легла в большой комнате, но не спала: через полчаса снова переворачивать. Он закрылся на кухне и включил громкую связь, как всегда делает, когда руки заняты едой. Стены у нас тонкие, кухня граничит и с большой комнатой, и с кабинетом.
— …ну и что, что она лежит, — говорила Жанна. — Нотариуса я договорилась на восьмое июня, с выездом на дом. Маме скажем, что доверенность для пенсии, чтобы ты получал за неё. Она не вникает. А в доверенности будет право продажи, всё как положено.
— Жан, как-то это…
— Вадик, кредит ты платишь или я? Я тебе обещала, что верну с маминой квартиры. Риелтор говорит, четыре шестьсот спокойно, двухкомнатная на Малиновского уходит за месяц. Мне два триста, тебе два триста. Из моих отдам тебе твои шестьсот.
— А Лара?
— А Лара тут при чём? Она и так дома. Маме без разницы, где лежать. Ничего же не меняется.
Я лежала и смотрела на разводы от прошлогодней протечки на потолке.
— Лариса, — позвали из-за стенки диспетчерским голосом, только тихим. Так тихо она никогда не говорила. — Иди сюда.
Я пошла. Клавдия Степановна лежала на боку, лицом к светлому прямоугольнику на обоях.
— Слышала?
— Всё.
— И я не глухая. Вези меня к нотариусу. И моим не рассказывай.
Нотариус нашлась через два квартала, на Стачки. По телефону она спокойно сказала: «Привезите, пожалуйста, справку от психиатра, для вашего же спокойствия. И паспорт, и выписку из реестра на квартиру». Выписку я заказала за два дня. Психиатр из платной клиники приехал на дом в понедельник, пока Вадим был на дневной смене. Взял четыре тысячи, задал Клавдии Степановне вопросы про число, город и про то, сколько будет сто минус семь, и получил полные ответы вместе с замечаниями о качестве самих вопросов.
Во вторник я вызвала такси с пандусом, тысяча двести в одну сторону. Пожилой водитель закатил коляску в машину и сказал:
— Мамаша, держитесь крепче, у меня машина только с виду спокойная.
— Я тридцать пять лет автобусы отправляла, — ответила свекровь. — Видала я спокойные машины.
Дальше ехали молча. На светофоре у рынка она сказала, не поворачивая головы:
— Ты не думай, что я тебя полюбила. Я считать умею. Тридцать пять лет рейсы считала.
— Я и не думаю.
— Вот и не думай.
Нотариус, сухая женщина лет шестидесяти с очками на цепочке, попросила меня подождать в коридоре: беседа с завещателем проходит без посторонних. Я сидела там сорок минут под плакатом о материнском капитале и перечитывала одну и ту же строчку про распоряжение средствами.
Потом меня позвали. Свекровь сидела в коляске прямая, как на совещании.
— Объясните ей, что к чему, а то она трясётся.
Нотариус сняла очки.
— Клавдия Степановна разрешила мне ответить на ваши вопросы в общем виде. Завещание удостоверено. Его можно изменить или отменить в любое время, а о содержании родственники не узнают до открытия наследства. Обязательная доля положена нетрудоспособным детям, супругу и родителям завещателя, а также иждивенцам. Дети Клавдии Степановны взрослые и трудоспособные, так что оснований претендовать на неё у них нет. Оспорить завещание можно только в суде, например усомнившись в дееспособности. Поэтому справка и наша беседа. И всё, что человек получает по наследству, — его личное имущество, в браке оно не делится.
— Я просила написать «за уход», — сказала свекровь. — Чтобы все знали, за что.
— Причины в завещании не указывают. Можете сказать им сами.
— Сама не скажу. Умру, тогда пусть думают.
В такси она продолжила, глядя в окно:
— Квартира на Малиновского тебе. Вклад, четыреста тысяч, детям пополам. Чтобы знали, что мать про них не забыла. А квартира тому, кто мыл.
Вечером Вадим вернулся со смены весёлый, с арбузом, первым в этом году.
— Жанна в субботу прилетает. И тёщу я позвал. В воскресенье посидим по-семейному, решим с маминой квартирой.
— Решайте, решайте, — донеслось из кабинета.
Седьмого июня, в воскресенье, стол мы накрыли в большой комнате. Моя мама приехала из Таганрога утренней электричкой с банкой огурцов и готовой речью, это было видно по губам. Жанна привезла торт и сразу его разрезала, как будто подписывала документ. Клавдию Степановну мы с Полиной выкатили в коляске во главу стола, и она оглядела всех взглядом диспетчера, у которого все рейсы опаздывают.
Жанна выдержала паузу до второго куска курицы.
— Мама, мы с Вадиком подумали. Квартира стоит пустая, коммунальные платежи шесть тысяч в месяц уходят впустую. Продадим, а деньги положим на счёт, на твой уход. Завтра придёт нотариус, подпишешь доверенность на Вадика, чтобы он мог всё оформлять.
— Правильно, Жанночка, — кивнула моя мама. — По-хозяйски.
Я сходила на кухню и вернулась с тетрадкой в клетку. Открыла её с конца и положила перед Жанной.
— Раз на уход, давайте посчитаем уход. Сиделка по выходным, март, апрель, май: двадцать шесть дней по три тысячи, семьдесят восемь тысяч. Платила я. Вадим пропустил четырнадцать своих дней из двадцати шести, даты вот. За это время я потеряла девять учеников из восемнадцати, это сорок шесть тысяч восемьсот в месяц. Кровать за двадцать восемь тысяч Вадим тебе вернул в феврале, перевод тоже здесь.
— Лар, ну зачем при всех… — начал Вадим.
— Затем, что вдвоём у нас договориться не вышло.
Жанна уткнулась в телефон. Через минуту у меня на запястье коротко звякнуло: «Перевод 78 000 р.». Назначение она не написала.
— Лара, — моя мама поставила рюмку. — Ну что ты как чужая? Свои же люди.
— Мам, со своими как раз и надо считать.
— Доверенность я не подпишу, — сказала Клавдия Степановна.
Жанна повернулась к ней всем телом.
— Мама, это тебе Лариса наговорила?
— Мне никто не наговаривал. У меня бедро сломано, а уши целые. Двадцать первого мая, в четверг, Вадик на кухне по громкой связи разговаривал. Тебе два триста, ему два триста, а Лариса «и так дома». А теперь, Вадик, скажи при жене, что за шестьсот тысяч.
Вадим взял салфетку, сложил её вдвое, потом вчетверо.
— В ноябре взял кредит. Стасу на первый взнос по ипотеке. Банк без взноса не одобрял, а Карина беременная.
— Её мать сказала, что если к родам своего жилья не будет, она дочь заберёт, — быстро заговорила Жанна. — Они бы развелись! Я и так помогаю им с платежом по ипотеке, свободных денег у меня нет. Что мне было делать, Лара? Что?
— Мне ты почему не сказал? — спросила я Вадима.
— Ты бы не дала.
— Я бы спросила.
— Пап, — Полина отложила вилку. — Выходит так: бабушку к нам в мамин кабинет, чтобы освободить квартиру под продажу, а маму в сиделки, потому что бесплатно. Красиво. Хоть сейчас в учебник по экономике.
— Поля, ну что ты, — вступилась моя мама. — Мужчина решил, значит, так было надо. Не чужим же помог, племяннику.
— Сватья, — Клавдия Степановна повернула к ней коляску. — Ты свою свекровь мыла?
— Пять лет.
— И она тебе что-нибудь оставила?
— Чего там оставлять, комната в коммунальной квартире. Золовка её и забрала.
— Вот, — сказала свекровь, и моя мама больше ничего не говорила до самого чая.
Клавдия Степановна положила ладони на подлокотники.
— Значит, так. Квартиру я не продаю. Как я ею распорядилась, узнаете, когда меня не станет. Жанна, Ларисе ты перевела, это хорошо. Дальше каждый месяц, десятого числа, двадцать восемь тысяч на мою карту на дневную сиделку. Переводом, и в назначении чтоб было написано. Вадик, твои выходные теперь мои. Стасовы шестьсот тысяч ты, Жанна, брату вернёшь, пиши расписку. Лариса, дай ей листок.
Я вырвала из тетрадки чистую страницу. Жанна писала долго, с паспортными данными и датой, два раза зачёркивала срок и в итоге написала: «до 31 декабря 2028 года».
— И везите меня домой, — закончила свекровь. — Нечего мне у логопеда в кладовке сидеть. У неё дети без кабинета рычат, как мотоциклы.
После чая Вадим ушёл на балкон и до часу ночи сидел там среди моих коробок. Вернулся он с коробкой пособий в руках.
Свекровь переехала домой тринадцатого июня. Мы с Полиной два вечера возвращали на место её халаты, фотографии и синюю папку, которую Жанна молча оставила на тумбочке.
Зеркало в кабинете Вадим повесил сам, по уровню, и долго подкручивал нижний шуруп.
— Про тетрадку могла бы сказать мне до, а не при тёще.
— А ты про кредит мог сказать мне до, а не всей семье за столом.
Он кивнул и убрал отвёртку в ящик. С тех пор он каждый раз благодарит за ужин: «Спасибо, было вкусно». Я отвечаю: «Не за что».
Новый график я повесила на холодильник уже у свекрови, своим почерком, без пунктов. По будням с девяти до шести Зарема, оплата из пенсии и Жанниных двадцати восьми тысяч. Утром в половине восьмого я. Вечером Вадим по графику, когда не может, я. Выходные за Вадимом.
Десятого июля пришёл первый автоплатёж. Назначение: «Маме. Сиделка».
— Могла бы приписать «не завтра», — сказала Полина.
В кабинете первое время пахло дезинфекцией и камфорной мазью. Я проветривала его неделю. Дети снова сидели за партой, панель снова пищала. А в половине восьмого утра я уже стояла у свекрови с тазиком.
— Опять ты, — встречала меня Клавдия Степановна. — Зарема лучше моет.
— Зарема приходит с девяти.
— Ну мой, раз пришла. И полотенце давай горячее, а не как в прошлый раз.
В конце июля у Стаса и Карины родилась дочка. Через две недели, в одиннадцатом часу вечера, мне позвонила Жанна.
— Лар. Стас говорит: «Мам, ты же можешь работать из дома, посиди с малой три дня в неделю». Как ты тогда Вадиму сказала? Про дом?
— Что дома работают.
— Я ему так и сказала. Он обиделся.
— Пройдёт. Только список на холодильник не вешай.
Жанна засмеялась, впервые за полгода в разговоре со мной, и тут же закашлялась.
В ноябре, когда я переворачивала Клавдию Степановну на бок, она вдруг сказала в стену:
— Ты мне ближе, чем они. Только не зазнавайся.
Клавдия Степановна умерла в конце февраля, во сне, у себя на Малиновского. Утром я пришла, как всегда, в половине восьмого, с тёплой водой. Кресло стояло у окна, плед на нём был сложен так, как она требовала: углом к двери.
В марте нотариус пригласила наследников. Жанна выслушала завещание, сняла перчатки и снова надела.
— Ты знала?
— Она сказала мне в мае, когда мы ездили.
— И почти девять месяцев молчала?
— Она просила.
Вадим всю дорогу до машины молчал. У машины сказал:
— Мама тебе, значит.
— Вам с Жанной вклад, по двести тысяч.
Свои двести тысяч он получит только в сентябре, когда истекут шесть месяцев со дня смерти, и сразу отнесёт в банк на досрочное погашение кредита. Так он сказал, пока мы ехали домой.
Вечером позвонила мама из Таганрога.
— Я свою свекровь пять лет мыла, а она мне даже спасибо не сказала. А тебе вон, квартиру.
— Мне она тоже почти не говорила спасибо, мам.
Мама долго не клала трубку.
В апреле Тимоша пришёл на занятие с листом бумаги, свёрнутым в трубку и перевязанным резинкой от Алисиных волос. В марте ему исполнилось семь, он уже учился в первом классе, и «р» у него звучало так, что подъездная кошка уходила с лестницы.
— Это вам. Это вы, а это бабушка-диспетчер в кресле. Она кричит «р-р-рейс».
На рисунке была женщина в синем, с огромной головой и маленькими руками, а рядом старушка в коричневом кресле. Изо рта у старушки шла лента, а на ленте буквы: «РРРРРР».
— Мама сказала, бабушка-диспетчер умерла, — Тимоша смотрел на меня снизу. — Это правда?
— Правда, Тимоша.
— Тогда пусть она у вас тут висит. Чтобы слышала.
Я взяла кнопки и повесила рисунок рядом с зеркалом. Потом отошла к двери и смотрела на него, пока Алиса в прихожей не кашлянула.
— Лариса Викторовна, нам можно заходить?
— Заходите. Тапочки там же, где всегда.
