Холодный металл ключа в замке повернулся с тихим, почти издевательским щелчком. Максим вошёл в квартиру, когда город уже заливало серым предрассветным светом. В носу всё ещё стоял едкий запах антисептиков и крови — отголоски двенадцатичасовой смены в отделении экстренной хирургии. Его руки, хранившие память о пульсации чужого сердца под скальпелем, слегка подрагивали от дикой усталости.
Он мечтал об одном: стянуть пропотевшую форму, встать под ледяной душ и провалиться в тяжёлый сон. Чтобы завтра снова встать и идти в бой за чужие жизни. Но, включив свет в прихожей, Максим замер. Сонливость слетела с него, как шелуха. У самой двери, преграждая путь вглубь квартиры, стояли три массивных чемодана. А рядом, на маленьком пуфике, лежала бежевая куртка его жены.
— Катя? — позвал он, и его голос, сорванный после команд в операционной, прозвучал неестественно громко в звенящей пустоте.
Она вышла из кухни. Не в домашнем халате, не заспанная и уютная, какой он привык её видеть. Катя была в джинсах, ботинках и строгом свитере. Её лицо казалось высеченным из мрамора — холодное, неподвижное, с тёмными кругами под глазами.
— Ты опоздал на двадцать минут, — спокойно произнесла она, глядя куда-то мимо его плеча. — Я надеялась уйти в пять тридцать, чтобы не устраивать этот спектакль.
— Какой спектакль? Катя, что это за шутки? — Максим кивнул на чемоданы. — Мы куда-то летим? У тебя же отпуск только через месяц, а я вообще не уверен, что меня отпустят. В отделении завал, я один на два этажа…
— Ты всегда один, Максим, — перебила она его, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — И я всегда одна. Только разница в том, что ты выбрал это одиночество ради карьеры, а я просто стала его заложницей. Эти вещи не для отпуска. Я уезжаю. Насовсем.
Максим почувствовал, как в груди начинает разгораться глухое раздражение. Он падал от усталости, мозг ещё перебирал осложнения у пациента, а тут — домашние сцены.
— Слушай, я понимаю, что ты злишься из-за того, что я пропустил ужин с твоими родителями. Но у парня был разрыв селезёнки! Ты хочешь, чтобы я бросил человека умирать ради того, чтобы поесть маминых пирожков? Это эгоистично, Катя.
Катя вдруг коротко, надломленно рассмеялась.
— Эгоистично? — она сделала шаг к нему, и Максим увидел, что её пальцы судорожно сжимают ремешок сумки. — Ты правда думаешь, что я рушу наш десятилетний брак из-за пирожков? Ты настолько ослеп в своей операционной, что перестал отличать живого человека от манекена? Помнишь мой прошлый день рождения? Ты прислал букет через курьера, а сам пришёл в два часа ночи. Ты даже не глянул на меня, просто спросил про ужин и уснул в одежде поверх праздничной скатерти. Я сидела в новом платье и ела остывшую рыбу в полной темноте. И тогда я поняла: если я исчезну, ты заметишь это только тогда, когда у тебя закончатся чистые рубашки.
Максим стянул куртку, бросив её на пол. Усталость сменилась страхом — липким, неприятным.
— Катя, давай сядем и поговорим. Я работаю как проклятый ради нас! Чтобы у нас была эта квартира, ипотека, твоя стажировка в Италии…
— Для «нас»? — она впервые повысила голос. — Покажи мне их, Максим! В этой квартире есть ты — хирург от Бога, и я — удобная функция: разогреть, постирать, выслушать и замолчать, когда тебе нужен покой. Знаешь, когда всё кончено? Месяц назад. У меня была температура под сорок, я не могла встать за водой. Ты спал после дежурства рядом. Я смотрела на твою спину и понимала: если я сейчас умру, ты проснёшься только утром. И я вызвала такси, поехала в приёмный покой сама. Потому что мне было стыдно тебя будить. Твой сон был важнее моей жизни.
Максим опустился на колени прямо в прихожей. Эти слова ударили сильнее пощёчины. Он вспомнил ту записку на столе «Уехала по делам» и то, как он обрадовался лишнему часу сна.
— Боже мой… Лена… — он задохнулся от слёз. — Я идиот. Я так боялся ошибиться в операционной, что совершенно забыл, как жить дома. С тобой. Прости меня. Дай мне один шанс. Я уволюсь, перейду на обычный график, я буду рядом…
Катя медленно опустилась на пол рядом с ним. Она смотрела на его измученное лицо и седину на висках. В ней боролись инстинкт самосохранения и та самая любовь, которая жила вопреки всему. Она протянула руку и стёрла слезу с его щеки.
— Один шанс, Максим, — прошептала она. — Потому что второго я не переживу.
Он прижал её к себе с такой силой, будто она могла раствориться. Они сидели на полу среди чемоданов, пока солнце окончательно не осветило прихожую.
— Давай распакуем вещи? — тихо предложил он.
— Нет. Пусть постоят до вечера. Напоминанием. А сейчас иди в душ. И нам нужно выпить кофе. Вместе.
