— Ноги убери. Я до кухни пройти не могу.
Людмила стояла в прихожей, и ручки пакетов врезались в пальцы так, что белели ногти. В левом лежали картошка, кефир и двухлитровая бутылка масла. В правом гречка, курица, стиральный порошок и банка солёных огурцов, которую она взяла, потому что Виктор любил хрустеть ими перед телевизором. Куртку она сняла наполовину и теперь так и стояла, будто её остановили на полпути.
Диван в проходе занимал почти всё пространство. На нём лежал Денис, брат мужа, и его ноги в полосатых носках свисали через подлокотник прямо на дорожку. В руках он держал руль, настоящий, с педалями, закреплёнными на подставке. На телевизоре мелькала трасса, и звук двигателя ввинчивался в голову.
— Минуту, Люд, тут поворот сложный, — сказал Денис, не поворачивая головы.
— У меня курица в пакете, Денис. Она не умеет ждать поворота.
Он нехотя подтянул колени. Людмила протиснулась боком и поставила пакеты на тумбу. Взгляд упал на журнальный столик. Там стояли четыре пластиковые коробки с логотипом «Вкусолёта», две из них были с крышками в виде прозрачных куполов, какие дают только в дорогих ресторанах. Рядом лежали пустые стаканчики и смятые салфетки с золотой каёмкой.
— Это что?
— Это ужин, — сказал Денис. — Вчерашний. Или позавчерашний. Я не следил.
— А платил кто?
Он промолчал и нажал на педаль. Двигатель на экране взвыл.
Из кухни вышел Виктор с чашкой в руке. Домашняя футболка, растянутая на животе, очки сдвинуты на лоб. Он увидел жену, пакеты, коробки и сразу сделал лицо, которое она знала тридцать два года. Лицо человека, который заранее готов извиниться за то, чего ещё не сделал.
— Люда, ну не начинай с порога. Пятница же.
— Я спрашиваю, кто платил за еду.
— Ну какая разница. Деньги пока есть, потом разберёмся. Денис в стрессе, у него период тяжёлый, ему поддержка нужна. Мы же семья.
— Какая карта?
— Ну… моя.
— Твоя заблокирована с третьего числа, Витя. Ты сам мне показывал сообщение от банка.
Виктор поставил чашку на тумбу рядом с пакетами. Чашка звякнула о блюдце.
— Значит, с другой. Какая тебе разница?
Людмила посмотрела на него долго. На работе она так смотрела на накладные, в которых цифры в графах не сходились сами с собой. Тогда она не спорила и не кричала. Она брала карандаш и шла по цепочке с самого начала.
— Мне есть разница, — сказала она. — Сейчас объясню.
Она сняла куртку до конца и повесила на крючок. Прошла в комнату, где стоял её секретер, достала из нижнего ящика серую папку с резинкой. Вернулась в прихожую, а потом, поскольку пройти туда можно было только мимо дивана, села на кухонный табурет у двери и положила папку на колени.
— Ты что, прямо сейчас? — спросил Виктор.
— А когда? Ты предлагаешь ждать, пока нам отключат интернет?
Она достала три листа. Распечатка, которую она сделала вчера вечером на работе, пока никого не было. Страницы были разлинованы от руки, чтобы цифры не плясали. Привычка осталась с тех времён, когда компьютера в конторе не было, а были конторские книги и рулон бумаги.
— Смотрите. Это три последних месяца. Август, сентябрь, октябрь. Электричество у нас было в среднем тысяча сто в месяц. Ты помнишь, Витя, мы смеялись, что это из-за холодильника, он старый и ест как слон. А теперь.
Она провела пальцем по строке.
— В августе две девятьсот. В сентябре три шестьсот. В октябре, по показаниям счётчика на сегодняшний день, уже четыре двести. Вода тоже подпрыгнула. Было около восьмисот, стало одиннадцать с лишним. Интернет я оплатила за тебя, Витя, потому что ты забыл, а твоя часть, как договаривались, была пятьсот рублей. Я посмотрела по чекам. Пятьсот рублей ты не внёс ни разу за три месяца.
— Люд…
— Подожди. Дальше еда. Я веду записи с две тысячи девятого года, ты знаешь. Мы тратили на продукты на двоих около двадцати двух тысяч. Сейчас, считая только то, что покупаю я, тридцать восемь. А это без доставки. Доставку я вижу в выписке по моей карте, которая привязана к приложению. Вот здесь, и здесь, и здесь.
Она положила палец на три строки.
— Четыре тысячи двести. Пять девятьсот. Три триста. Вечера, когда я задерживалась на работе. Сначала я думала, что это ты заказал себе, Витя. Потом поняла, что ты столько не съешь.
Денис, наконец, поставил игру на паузу. Машины на экране замерли, и в прихожей стало тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из плохо закрученного крана.
— Я что-то не понял, — сказал Денис. — Это вы мне счёт выставляете?
— Я не выставляю. Я подвожу баланс. Дебет с кредитом должны сходиться, Денис. У нас они не сходятся уже девяносто один день.
Она перевернула лист.
— Итого с первого августа по сегодняшнее число перерасход по коммунальным платежам, еде и всему прочему, что можно отнести на одного дополнительного человека, составляет сто двенадцать тысяч рублей. Я посчитала аккуратно. Могу показать каждую строку.
— Сто двенадцать? — Виктор даже привстал. — Люда, да ты что. Это ж родной брат.
— Родной брат живёт у нас три месяца и не работает. Или ты скажешь, что работает?
Виктор открыл рот и закрыл. Он посмотрел на брата, как смотрят на человека, который должен подсказать, но не подсказывает.
Денис сел, спустил ноги на пол и положил руль на колени. Лицо у него было обиженное, как у мальчика, которого учительница при всех вызвала к доске. Сорок пять лет, а выражение то же самое.
— Людмила Ивановна, — начал он, и это «Ивановна» уже было упрёком. — Я хочу, чтобы вы понимали. Я не какой-нибудь, прости господи, грузчик. Я специалист по инфраструктуре. Серверы, сети, облака. У меня за плечами одиннадцать лет в крупных компаниях. Я не могу пойти за копейки сидеть в какой-нибудь конторе, где мне предложат семьдесят тысяч и ещё будут нагружать чужими обязанностями.
— Семьдесят тысяч для нас с Витей, между прочим, нормальные деньги.
— Для вас, возможно. А для меня это обесценивание. Я сейчас в ресурсном состоянии не нахожусь. Мне нужно время, чтобы восстановиться. Вы же не требуете от человека после тяжёлой болезни бежать на работу.
— Ты болел?
— Выгорел.
Людмила кивнула. Она давно заметила, что слова у людей делятся на два сорта. Одни означают вещь, другие прикрывают её. «Выгорел» было из второго сорта.
— Хорошо. Я тебя поняла. Тогда у меня вопрос про деньги. Кто возвращает сто двенадцать тысяч?
— Люда, — Виктор поднял ладони, как будто собирался остановить машину. — Давай без суммы на сто двенадцать. Ну что ты, как бухгалтер. Мы же не чужие люди. Денис в трудной ситуации. Я его не выгоню. Ты хочешь, чтобы я выгнал родного брата на улицу? Я так не могу. Родня важнее.
— Важнее чего?
— Ну… денег. Вообще всего.
— Всего вообще, Витя, у нас на счёте двенадцать тысяч четыреста рублей. Это мой счёт. Твой заблокирован. Премию тебе урезали вдвое, ты сам пришёл с этим расстроенный. И я тебя утешала. Я варила тебе суп с фрикадельками. Помнишь? А в это время у нас на диване лежал человек и заказывал себе тартар из тунца.
— Это не тунец был, а утка, — буркнул Денис.
Людмила посмотрела на него. Потом на мужа. Потом на папку на коленях.
Тридцать лет в логистике научили её одному правилу. Если груз пропал, не надо искать виноватого сразу. Сначала надо восстановить маршрут. Где он стоял, куда его перегрузили, кто подписал, кто не подписал. Маршрут всегда всё рассказывает. Нужно только не торопиться.
Она не торопилась. Она ждала этой минуты почти два месяца.
— Денис, — сказала она ровно. — А скажи мне. Квартира на Заводской, которую тебе тётя Валя оставила. Однокомнатная, с ремонтом, который ты сам делал в позапрошлом году. Она у тебя какая?
Денис замер.
— В смысле какая?
— Ну, пустая? Или кто-то там живёт?
— Я там давно не живу. Там… ремонт идёт. Опять.
— Ремонт.
— Ну да.
Людмила раскрыла папку, достала из внутреннего кармана ещё один листок. Он был сложен вчетверо. Она развернула его неспешно, как разворачивают письмо.
— В августе ты приходил ко мне на работу. Помнишь? Принтер нужно было. Сказал, дома не работает. Ты зашёл в свою почту с моего компьютера, чтобы распечатать какой-то документ. Распечатал. А потом ушёл и не вышел из почты. Я пришла утром, а там открыто.
Денис побелел. Не покраснел, как краснеют от злости, а именно побелел, до носа.
— Ты читала мою переписку?
— Я читала только то, что висело на экране. Там было письмо от приложения для самозанятых. Квитанция на сумму пятьдесят тысяч рублей. Назначение платежа, аренда жилого помещения, срок проживания десять суток, имя клиента, фирма из соседней области. Я подумала, ну мало ли, чужая квитанция. А потом нашла ещё одну. И ещё. Командировочные, Денис. Каждый месяц одна и та же квартира на Заводской сдаётся по пять тысяч в сутки. Принимаешь постояльцев, плюс уборка. Налог ты платишь исправно, молодец. Самозанятый.
В прихожей воцарилась такая тишина, что стал слышен холодильник на кухне. Он гудел, как всегда, натужно.
— Люда, ты это серьёзно? — медленно спросил Виктор.
— Я серьёзнее некуда.
Виктор повернулся к брату. Лицо у него менялось. Сначала недоумение, потом возмущение, потом такое выражение, будто его обманули в магазине.
— Денис. Это правда?
— Витя, не слушай. Она всё перепутала.
— Это правда или нет?
— Ну… сдаю иногда. Но это не доход. Там расходы, ремонт, коммуналка…
— Пятьдесят тысяч в месяц! — Виктор ударил ладонью по тумбе, и банка с огурцами подпрыгнула в пакете. — Пятьдесят! А ты у нас три месяца живёшь на всём готовом и рассказываешь, что у тебя ресурса нет! Ты что, за дурака меня держишь? Я тебе родной брат, а ты врёшь мне в глаза!
Людмила слушала и отмечала детали. Виктор говорил громко, но руки у него не дрожали. Говорил возмущённо, но глаза не бегали. Они смотрели не на брата, а куда-то поверх его плеча, на стену, будто он следил за тем, как слова ложатся на обои.
Она отметила это и запомнила, как запоминают неверно проставленную печать.
— Люда, ты прости, я правда не знал, — сказал Виктор, повернувшись к жене. — Ты же видишь, я не знал! Но ты не горячись. Я сейчас с ним поговорю как следует. Денис, ты сегодня же вернёшь деньги. Слышишь меня? Всю сумму. И чтобы больше…
— Витя, — перебила она.
— Что?
— Подожди. Я не договорила.
Она положила листки обратно в папку, закрыла её, затянула резинку. Движения были медленные, почти домашние. Потом поднялась с табурета, и ноги у неё немного гудели. Тридцать лет на ногах, на складах, на погрузочных площадках, в офисах, где вечно не было нормальных кресел.
— Вот что я предлагаю. Хотя нет, я не предлагаю. Я говорю, как будет. У вас есть неделя. Первое. Сто двенадцать тысяч возвращаются мне. Все сразу. Не по частям и не с обещаниями, а одной суммой, на мой счёт. Второе. Вы оба выезжаете из этой квартиры. Денис едет в свою, на Заводскую, там, наверное, как раз освободилась неделя между постояльцами. Виктор едет с ним, потому что ему тоже придётся пожить отдельно, пока я думаю.
— Ты что, меня выгоняешь? — Виктор вытаращил глаза.
— Я предлагаю тебе выбор. Либо вы оба уезжаете и возвращаете долг, либо уезжаю я. Квартира наша общая, но я могу снять комнату. Мне пятьдесят семь, я справлюсь. Деньги у меня есть, я двадцать лет откладываю на чёрный день. Но ты, Витя, должен понимать, что чёрный день у нас уже наступил.
— Люда, постой.
— Дай я закончу. Деньги ты возьмёшь из своих накоплений. Из тех, что лежат в железной банке из-под печенья в ящике с инструментами на балконе. Под отвёрткой и коробкой винтов.
Виктор замолчал. Рот его так и остался приоткрытым.
— Я нашла банку в марте, когда искала дрель. Не трогала. Не считала. Просто увидела и закрыла. Думала, ты откладываешь мне на подарок. К юбилею, например. А теперь понимаю, что это не подарок. Там ведь немало, Витя?
— Откуда ты…
— Это неважно. Я хочу, чтобы деньги вернулись из той банки. Не из моей зарплаты, не из твоей будущей премии. Из банки.
Он начал было говорить, что это на чёрный день, на ремонт машины, на всякое. Она слушала и не перебивала. Потом сказала.
— Ещё одно. Мне нужна неделя тишины. Не звонков, не сообщений, не «Люд, ну давай поговорим». Тишины. Мне нужно решить, хочу ли я дальше жить с человеком, который готов загонять семью в долги, лишь бы выглядеть перед братом благородным. Мне нужно понять, кто ты, Витя. Потому что тридцать два года я думала, что знаю.
Она произнесла это без дрожи. Голос был сухой, почти канцелярский. Так она зачитывала претензии поставщику.
Виктор шагнул к ней, протянул руку.
— Люда, ну куда ты. Мы же столько лет. Ну поругались, ну бывает. Давай сядем, чаю…
Она отступила на шаг, ровно на один. Его рука повисла в воздухе, потом опустилась.
— Не сегодня, Витя.
— Дай я хоть объясню.
— Объяснишь через неделю. Если будет что объяснять.
Денис к тому моменту уже встал и молча ходил по комнате, собирая провода от руля, зарядки, какие-то свои коробки. Он больше не изображал обиду. Лицо у него стало сосредоточенное, деловое, даже слегка весёлое, и Людмила отметила ещё одну деталь. Собирался он быстро. Слишком быстро для человека, которого застали врасплох.
— Деньги будут к вечеру, — сказал он, не глядя на неё. — Я переведу. Вить, ты не переживай. Всё утрясётся.
— Утрясётся, — повторила Людмила.
Они собрались за сорок минут. Виктор брал вещи, клал обратно, снова брал. Положил в сумку бритву, потом вынул. Заглянул в шкаф, посмотрел на её куртки, словно прощался. Вышел на балкон, и она услышала, как звякнула жестяная банка. Он вернулся с оттопыренной курткой и больше на неё не смотрел.
На пороге остановился.
— Ты неправа, Люда, — сказал он негромко. — Не так надо было. При нём, при брате. Это унижение.
— Унижение, Витя, это когда ты три месяца кормишь взрослого мужчину на моей карте и объясняешь мне, что это поддержка.
Он ничего не ответил. Взял сумку, взял пакет с обувью и вышел. Денис вышел следом, на плече у него висел рюкзак с рулём. На лестничной площадке они о чём-то зашептались. Потом хлопнула дверь подъезда, и всё стихло.
Людмила стояла в прихожей одна. Пакеты на тумбе так и не разобраны. Курица подтекала сквозь плёнку, и на дерево капнуло розовым. Она сняла пакет, отнесла на кухню, достала тряпку, вытерла. Руки сделали это сами.
Потом она разложила продукты. Масло в шкаф, гречку в банку, кефир в холодильник. Порошок в ванную, на нижнюю полку. Огурцы поставила на подоконник, потому что холодильник был забит. Забит чужими судками, чужими остатками, чужим сыром с плесенью, который Денис покупал в магазине, где за сто граммов просили тысячу.
Она выкинула всё это без разбора. Мусорное ведро наполнилось до краёв, и она вынесла его на лестницу, потом спустилась к контейнерам во двор. Был вечер, горели фонари. Мимо прошла женщина с собакой, поздоровалась. Людмила кивнула. Она вдруг заметила, что у неё трясутся пальцы. Не от слабости, а от того, что тело всё это время держало их крепко сжатыми, и теперь отпустило.
Поднялась обратно. В прихожей было непривычно просторно. Диван оказался сдвинут, и теперь между ним и стеной можно было пройти, не задевая ничего. Она вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз видела прихожую такой. Пожалуй, до августа.
Она села на табурет. Это был тот самый, на котором сидела во время разговора. Положила ладони на колени, посмотрела на обувную полку. Три пары её туфель, зимние ботинки Виктора, которые он, по обыкновению, оставил, потому что «на улице ещё не сезон», и коврик с разводами от чьих-то мокрых подошв.
И телефон.
Он лежал на второй полке, между ботинками и щёткой для обуви. Чёрный, в потёртом чехле с трещиной на уголке. Виктор вечно клал его туда, когда снимал куртку, и вечно забывал. Она не раз подбирала его, носила на работу, звонила с него, объясняла, где аппарат.
Она посмотрела на телефон, и он коротко зажужжал.
Экран засветился. Всплыло уведомление, и текст был разборчивый, крупный, потому что Виктор давно увеличил шрифт, жаловался, что мелкий не видит.
«Северобанк. Поступление 112 000 ₽. Отправитель Денис Андреевич Ч. Сообщение. Как договаривались, за театр. Остаток за аренду скину вечером».
Людмила прочла, и ей показалось, что она прочла не с первого раза. Потом прочла снова, медленно, слово за словом.
За театр.
Остаток за аренду.
Она не взяла телефон. Просто сидела и смотрела на экран, пока он не потух. Потом он снова загорелся, и появилось второе сообщение, от Дениса уже в мессенджере. «Ну ты как? Она не передумала? Давай сегодня закрепим, как и планировали. Первый месяц у них оплачен».
Она не стала читать дальше. Не потому что не хотела, а потому что и так всё поняла. Цифры в графах вдруг сошлись. Не так, как она ожидала, и не так, как ей хотелось бы, но сошлись, и от этого стало невозможно дышать, будто на грудь положили стопку поддонов.
Сто двенадцать тысяч пришли не ей. Они пришли Виктору. Денис отправил их Виктору с пометкой «за театр», то есть за представление, которое они разыграли вдвоём. И остаток он собирался переслать за аренду. Аренду чего? Гостиной. Её собственной гостиной, где он лежал три месяца на диване и играл в гонки, пока она ездила на работу, сидела на совещаниях, считала фуры, торговалась с перевозчиками и по вечерам несла домой пакеты.
Она вспомнила, как Виктор сказал «у Дениса тяжёлый период». Как он вздыхал по вечерам. Как просил её не говорить с братом резко, «а то он закроется». Как жаловался на урезанную премию, и она варила ему суп с фрикадельками. Как говорил, что карту заблокировали и придётся перебиться. Как радовался, когда она отдавала свои деньги за интернет.
Он не страдал от нехватки денег. Он просто не тратил их, и это была разница, которую она не заметила за тридцать два года.
Она подумала про цепочку поставок. Любой логист скажет, что самое опасное звено в цепочке то, которому доверяешь полностью. Остальные проверяются, а это нет. И когда оно подводит, рушится весь маршрут, потому что никто не поставил страховку.
Один играл безработного, чтобы не платить за съём и копить капитал. Он жил бесплатно у брата, а свою квартиру сдавал и откладывал по пятьдесят тысяч в месяц. Три месяца это сто пятьдесят, а то и больше, если считать, что до августа он тоже что-то сдавал. Второй играл благородного родственника, который не может бросить в беде. Он собирал с брата арендную плату за её диван, пока жена платила за еду, воду и свет. Взаимовыгодная схема. Без накладных, без подписей, только с уведомлениями на экране телефона.
Людмила встала и прошла в комнату. Села к секретеру, включила лампу. Достала чистый лист и по привычке начала разлиновывать. Провела линию сверху, потом вертикальную. Дебет, кредит. Потом отложила ручку. Это были не те цифры, которые можно записать в столбик.
Телефон Виктора она принесла с собой и положила рядом. Он зажужжал ещё раз. Она не смотрела.
В половине десятого зазвонил её собственный аппарат. На экране высветилось «Тамара».
Тамара жила в соседнем районе, в пятнадцати минутах на автобусе. Они дружили с тех пор, как вместе работали на овощебазе в девяносто втором, когда обе только начинали, а Людмила носила накладные, потому что в ту пору женщин на складе принимали охотнее в канцелярию. Тамара умела замечать то, чего другие не замечали. Не из любопытства, а из какой-то врождённой наблюдательности. Она могла по походке соседа определить, что у него дома не ладится.
— Люда, ты дома? — спросила Тамара вместо приветствия.
— Дома.
— Слушай, тут такое. Я сегодня была у торгового центра, ты знаешь, где «Матрица» на углу. Поехала за подарком внучке. Иду, смотрю, твой Виктор. С рюкзаком, с сумкой. И брат его рядом, тот самый, который у вас жил. Тоже с рюкзаком. Стоят, такси ждут.
Людмила молчала. Карандаш у неё в руке так и лежал на листе.
— Я подошла, — сказала Тамара. — Поздоровалась. Виктор аж подскочил, глаза отвёл. Я говорю, что это вы, переезжаете? А Денис такой радостный, говорит, да, нашли хорошую двушку недалеко отсюда, на Липовой, пятый дом. Только что ключи взяли у хозяйки. Залог внёс наличными, и первый месяц сразу отдал. Даже улыбался, представляешь. Я, говорит, давно присматривал, просто всё некогда было.
— Он тебе так сказал?
— Дословно. А Виктор стоял и молчал, как пень. Я ещё подумала, что вы, наверное, поругались. Он какой-то был не в себе. Люда, что у вас случилось?
Людмила смотрела на листок. Две линии, одна горизонтальная, другая вертикальная. Пустые графы.
— Ничего особенного, Тамара, — сказала она. — Просто логистическая цепочка порвалась.
— Чего?
— Цепочка. Это у нас так говорят, когда одно звено не доехало, а все остальные уже ждут. Ты не волнуйся.
— Люда, ты как? Мне приехать?
— Не надо. Я как раз разбираю накладные.
— Какие накладные в десять вечера?
— Старые.
Тамара помолчала. Потом спросила осторожнее.
— Он у тебя ещё там?
— Нет. Они уехали вместе. Я им дала неделю.
— На что неделя?
— Чтобы подумать. Мне. Им, наверное, тоже.
— А ты что решила?
Людмила повернула голову. В тёмном окне отражалась комната, лампа, её собственное лицо, усталое, с гладко зачёсанными волосами, с морщинами у рта, которые появились за последние годы. На полу у секретера лежал телефон Виктора. Чёрный, с трещиной на чехле. Он зажужжал и погас.
— Тамара, — сказала она. — Он забыл здесь телефон.
— Ну, значит, придёт за ним.
— Придёт. Только я не знаю, открою ли ему дверь. И не знаю, что ему сказать, если открою.
— Ты его любишь, Люда?
Людмила не ответила сразу. Где-то в соседней квартире зашумела вода, потом кто-то прошёл по коридору, и всё стихло.
— Не знаю. Раньше знала. А сегодня выяснилось, что я знала не его.
— Может, он хотел как лучше? Для семьи? Мужики иногда делают глупости…
— Он копил деньги, Тамара, пока я считала копейки на мясо. Он был в доле с братом и молчал. Три месяца. Каждый вечер он садился напротив меня за стол, и мы ужинали. Он говорил «спасибо, Люда, вкусно». Понимаешь?
— Понимаю. Но, может, у вас ещё получится? Ты же столько лет с ним.
— Тридцать два.
— Вот. Это не выбросишь.
— Может быть. А может, как раз его и пора выбросить, как просроченный груз. Только непонятно, кому от этого станет легче.
— Люда, слушай. Приезжай ко мне. Переночуешь, поговорим, чаю попьём. Завтра на работу ведь не надо?
— Завтра суббота.
— Тем более. Приезжай.
Людмила посмотрела на телефон мужа. Потом на пустой лист с двумя линиями. Потом на дверь прихожей, за которой ещё стоял запах чужой еды и чужих духов, которыми Денис пользовался. Всё это можно было вымыть, выветрить, выбросить в течение дня. Но что делать с остальным, она не знала.
— А если он придёт за телефоном, пока меня не будет? — спросила она. — Если позвонит в дверь, а я у тебя?
— Ну позвонит и уйдёт. Что с того?
— А если не уйдёт? Если сядет на лестнице и будет ждать? Он ведь может. Он умеет сидеть и смотреть, как ты тянешь, пока сама не сдашься.
— Тогда пусть сидит.
— А если мне захочется его впустить?
Тамара не ответила. Было слышно, как она дышит в трубку, ровно и терпеливо, как умеют только очень близкие люди.
— Значит, захочется, — сказала она наконец. — Тогда ты и решишь, Люда. Не сегодня, не по телефону. Но тебе всё равно придётся выбрать, что делать с этим телефоном. Вернуть ему или оставить у себя. Прочитать то, что там написано, или положить обратно на полку, как будто ты ничего не видела.
Людмила посмотрела на экран своего аппарата. Потом на чужой, лежавший на полу.
— Как ты думаешь, Тамара, что бы сделала ты?
— Я бы, наверное, прочитала всё до конца. А потом уже решила бы, кому звонить первым. Виктору или адвокату. Только я не ты. Ты у нас всегда была спокойнее.
— Я не спокойная. Я просто считаю.
— Вот и посчитай, Люда. Только сегодня постарайся не до конца. Поспи. А утром, если захочешь, мы вдвоём откроем его телефон, и ты увидишь, сколько там было всего. Сколько сообщений, сколько переводов, сколько месяцев. Захочешь знать правду целиком?
Людмила молчала. Лампа тихо гудела над секретером.
— А если правда окажется больше, чем я смогу вынести? — спросила она.
— Тогда мы будем читать её по частям, — сказала Тамара. — Но читать будем. Скажи только одно. Ты открываешь телефон сегодня или ждёшь утра?
Людмила подняла аппарат с пола и повернула его экраном к себе. Палец завис над кнопкой.
— Подожди, — сказала она. — Не клади трубку.
