— Ты опять оставила его у нас без предупреждения?
— А что такого? Вы же семья.
Лариса стояла на пороге в светлом пальто, с гладко уложенными волосами. Одной рукой она держала Мишу за капюшон куртки, как держат котёнка, чтобы не убежал. В другой руке была маленькая сумочка. Ни пакета с вещами, ни сменных штанов, ни любимой машинки.
— Лариса, сегодня суббота. Мы с Виктором собирались к моей маме.
— Ну и поезжайте. Миша тихий, он вам не помешает. У меня с утра запись, девочки в салоне «Ромашка» ждут. Потом я на концерт, подруга позвала. Вечером заберу. Или завтра.
— Завтра?
— Ань, ну не начинай. Я и так опаздываю.
Анна посмотрела на Мишу. Шесть лет, а глаза взрослые, внимательные. Он всегда так смотрел, когда взрослые говорили о нём при нём, будто о вещи, которую передают из рук в руки.
— Привет, Миш, — сказала она мягко. — Проходи, раздевайся. Я как раз блины напекла.
— Только не блины, — бросила Лариса, уже спускаясь по ступенькам. — У него живот. Дай каши или кефира. Что-нибудь полезное. Я потом напишу, что ему можно, а что нет.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Анна ещё немного постояла, слушая, как затихают каблуки. Потом закрыла дверь и повернулась к мальчику. Он уже сам снял ботинки и поставил их у стены, носками к выходу, ровно, как по линейке. Этому его дома никто не учил, Анна знала. Он сам решил, что так будет правильно, чтобы не ругали.
— Папа дома? — спросил Миша.
— Спит ещё.
— А он знает, что я приду?
— Узнает, — ответила Анна. — Пойдём на кухню.
Виктор вышел к одиннадцати, в мятой футболке, почёсывая затылок. Увидел сына и широко улыбнулся. Но Анна заметила, что в этой улыбке мелькнуло что-то быстрое, не радостное. Скорее расчёт.
— О, боец! Ты откуда взялся?
— Мама привела, — сказал Миша, жуя. Ему всё-таки достался один блин, и Анна не стала спорить с чужими правилами в собственной кухне.
— Витя, можно тебя на минуту?
Они вышли в коридор. Анна прикрыла дверь на кухню и заговорила шёпотом.
— Она даже не позвонила. Просто привела и ушла.
— Ну а что я сделаю? Ребёнок же. Не выгонять его.
— Я не прошу выгонять. Я прошу, чтобы она предупреждала.
— Она замоталась, Ань. У неё салон, клиентки, график бешеный.
— У меня тоже регистратура. Там тоже люди и тоже график.
Виктор посмотрел на неё с лёгкой обидой, будто она сказала что-то лишнее.
— Ты же сама говорила, что не против.
— Я говорила, что иногда. Иногда, Витя. Не каждые выходные.
— Ладно, ладно. — Он обнял её за плечи. — Слушай, а у меня сегодня футбол в двенадцать. Мы с ребятами месяц договаривались. Ты погуляешь с ним? В парк сходите. А вечером я закажу пиццу, посидим все вместе. Как семья.
Опять это слово. Анна промолчала.
— Ну вот и умница, — сказал Виктор и уже потянулся за кроссовками.
Парк в Зареченске в конце сентября пах мокрыми листьями и дымом от чьей-то дачи. Миша шёл по аллее, подбирал жёлуди и складывал в карман. Анна несла его шапку, потому что ему стало жарко. Она смотрела на его макушку, на торчащий вихор и думала, что мальчик ни в чём не виноват. Совсем ни в чём.
— Тётя Ань, а мама сегодня придёт?
— Вечером или завтра. Она сказала, что позвонит.
— Она всегда так говорит.
Он сказал это без обиды, ровным голосом, и от этого у Анны сжалось в груди.
— Давай найдём самый большой жёлудь, — предложила она. — Чтобы с шапочкой.
— А зачем?
— Просто так. Для коллекции.
Миша подумал и кивнул, будто принял важное решение.
Когда Анна выходила замуж за Виктора, она знала, на что идёт. Он ещё на втором свидании рассказал про сына, про развод, про Ларису. Говорил спокойно, без злости, и ей это понравилось. Взрослый человек, подумала она тогда. Не поливает бывшую жену грязью, не жалуется. Для Виктора это был второй брак, для неё первый. Анне было тридцать три, за плечами один неудачный роман и много лет одиночества в съёмной однушке. Виктору тридцать семь, он работал прорабом в строительной фирме, руки у него были тёплые, голос ровный. Он умел смеяться так, что хотелось смеяться вместе с ним.
Лариса поначалу вела себя прекрасно. На свадьбу пришла с огромным букетом, обняла Анну и шепнула на ухо:
— Ты не думай, Ань, я не злая. Я рада, что Витя не один. Мише нужна спокойная обстановка.
Анна тогда расчувствовалась почти до слёз. Ей казалось, что вот оно, редкое чудо, когда бывшая жена и новая могут говорить по-человечески. Миша приезжал раз в две недели на выходные. Она покупала ему фломастеры, собирала с ним пазл с китом, читала про Незнайку. Мамой стать не пыталась. Хотела быть просто доброй тётей, которая печёт блины и не повышает голос. Своих детей у неё не получилось, об этом она никому не рассказывала, но носила в себе тихую пустоту. В те выходные пустота как будто отступала.
Потом всё стало меняться. Сначала Лариса просила «на пару часов». Потом «на вечер». Потом начала привозить с утра и забирать на следующий день. Звонила уже от подъезда. Причины менялись, как погода. Салон. Подруга. Концерт. Фитнес. Усталость. «Я так вымоталась, Ань, ты не представляешь».
Анна представляла. Поэтому и молчала.
Вечером Виктор вернулся весёлый, с красным от ветра лицом. Футбол, видимо, закончился победой. Он ещё с порога закричал:
— Где мой чемпион? Сегодня пицца! Какую хочешь? С колбасой? С грибами?
— С колбасой! — Миша подпрыгнул так, что чуть не сбил торшер.
— Витя, Лариса просила не давать ему тяжёлое, — тихо сказала Анна.
— Да какое тяжёлое, Ань, это же пицца. Раз в месяц можно. Что ты, как надзиратель.
Заказали из «Пиццерии у дома» две большие. Миша ел, перемазав щёки соусом, смеялся, и Виктор смеялся, и Анна, глядя на них, поймала себя на мысли, что сейчас, в эту минуту, всё хорошо. Просто хорошо. Виктор открыл мальчику лимонад, показывал фокусы с монеткой, а потом Миша уснул на диване, сжимая монетку в кулаке. Анна переложила его на кровать и укрыла.
Лариса приехала в воскресенье в три часа дня. Свежая, отдохнувшая, пахнущая дорогими духами. Миша выбежал в коридор и первым делом выпалил:
— Мама, мы ели пиццу! С колбасой! И лимонад пили!
Лариса медленно перевела взгляд на Анну.
— Пиццу?
— Один раз, — сказала Анна. — Витя заказал.
— Я же просила. У ребёнка гастрит начинается. Врач сказал, никакой жирной еды. Я что, на ветер говорила?
— Лариса, мы не хотели…
— Вы не хотели. А ему ночью плохо будет. Знаешь, Ань, если не умеешь с детьми, скажи сразу. Я найду другой вариант.
Какой другой вариант, Анна не успела спросить. Лариса натянула на Мишу шапку, бросила «до связи» и ушла. Ни спасибо, ни до свидания.
Виктор вышел из комнаты, когда дверь уже закрылась.
— Что там?
— Лариса недовольна. Из-за пиццы.
— Ну вот. — Виктор вздохнул и посмотрел на жену с укоризной. — Я же тебя просил, Ань. Следи, что он ест. Ты взрослая женщина, могла бы сказать, что нельзя.
— Что? — Анна не сразу поняла. — Это ты предложил пиццу. Ты заказал. Ты открыл ему лимонад.
— Я предложил, а ты должна была подумать. Ты дома была, а не я. Ребёнку что дадут, то он и ест. Ты дала ему что попало.
— Я дала?
Голос у неё дрогнул, и она сама это услышала.
— Не кричи.
— Я не кричу.
— Ну вот и не надо. Мне и так достаётся со всех сторон.
Она ушла в спальню и легла лицом к стене. Через час он пришёл, тихо сел на край кровати, потом лёг рядом и обнял её со спины.
— Ань. Ну прости дурака. Я просто устал, на работе столько всего навалилось. Ты у меня мудрая, ты же понимаешь. Только ты меня и держишь.
Злость, твёрдая ещё час назад, медленно оплывала, как свеча. Он пах знакомо, шампунем и ветром. «Мудрая», подумала Анна. Слово было тёплое, и от него совсем не хотелось спорить. Но глубоко под рёбрами остался маленький холодный камешек. Она его почувствовала и решила не трогать.
В понедельник в регистратуре поликлиники было не протолкнуться. Бабушки с талонами, мамы с сопливыми детьми, мужчина, который кричал, что записывался ещё в прошлом месяце. Анна улыбалась, искала карточки, отвечала спокойно. Это у неё получалось. Она давно научилась держать лицо и только к обеду чувствовала, как оно каменеет.
— Ты бледная какая-то, — сказала Галина Петровна, коллега, тридцать лет просидевшая за этим же окошком. Она поставила перед Анной чашку чая и сунула в руку печенье. — Опять выходные без отдыха?
— Миша был. Сын Виктора.
— Опять? — Галина Петровна поджала губы. — Анечка, я тебе не мать, но скажу. Бывшая у вас на шее сидит. Я таких знаю. У дочки моей подруги то же самое. Муж привёл ребёнка от первой жены и говорит, потерпи, он же не чужой.
— Он не чужой, — тихо сказала Анна. — Он хороший мальчик. Дело не в нём.
— А в ком?
Анна повернула чашку на блюдце.
— Не знаю. В том, что меня никто не спрашивает.
Галина Петровна вздохнула.
— Внучка моя читала что-то по психологии отношений. Там написано, что у каждой женщины должны быть границы. Чтобы не потерять себя совсем. Ты почитай на досуге. Хотя какой у тебя досуг, с таким мужем.
— Витя не плохой.
— Я не говорю, что плохой. Я говорю, что муж не помогает, а ты делаешь вид, что так и надо. Женская доля, да? Терпеть? Мы так жили. А ты сама решай.
Вечером Анна всё же открыла телефон и набрала в поиске «как не потерять себя во втором браке». Прочитала три статьи. Закрыла. Потом открыла ещё одну, про воспитание чужого ребёнка. Там писали, что взрослые должны договориться между собой. Анна усмехнулась. Договориться. Как будто Виктор слушал, когда она заговаривала об этом.
Она пыталась. В среду, за ужином.
— Витя, давай поговорим о Мише. О том, как мы будем…
— Ань, я сегодня еле ноги дотащил. У нас сдача объекта, отчёты, накладные. Можно завтра?
— Завтра у тебя футбол.
— Тогда в пятницу.
— В пятницу ты хотел встретиться с ребятами.
— Ну, значит, в воскресенье. Слушай, мне тут намекнули на повышение. Начальник участка. Представляешь? Если получится, заживём. Я тебе потом всё компенсирую.
Он улыбнулся, поцеловал её в макушку и ушёл в комнату. Разговор снова не состоялся. Анна сидела над остывшим ужином и считала. Про повышение он говорил уже три месяца.
В пятницу около шести раздался звонок в дверь. Лариса. Миша с рюкзаком, на этот раз с зубной щёткой.
— Ань, выручи до утра. Девичник у подруги, с собой его не возьмёшь. Утром заберу. Щётку положила, пижаму тоже.
— Лариса, Виктор сегодня…
— Что Виктор?
— Он с друзьями.
— Ну вот ты и посидишь с ним. Всё, я побежала, такси ждёт.
Через минуту телефон Анны звякнул. Длинное сообщение, как инструкция к сложному прибору. «Ужин строго гречка с курицей на пару, без соли. Никаких сладостей, никакого сока из пакета. Огурец и яблоко можно. Спать в девять. Мультики не больше двадцати минут. Если будет капризничать, не поддавайся, он манипулирует». Внизу стоял смайлик с цветочком. Анна прочитала дважды и поняла, что в этом списке нет ни слова о том, как Миша любит засыпать и чего боится.
Виктор ушёл в семь. «Ненадолго, Ань. Часика на два». Вернулся в половине второго ночи, шумный и тяжёлый от усталости и разговоров. Дошёл до дивана в гостиной и сразу уснул, не раздеваясь. Анна накрыла его пледом. Потом пошла в спальню.
Миша не спал. Он лежал на краю большой кровати, подтянув колени, и смотрел в потолок.
— Тётя Ань, а папа пришёл?
— Пришёл. Спит.
— А мама?
— Мама у подруги. Утром заберёт тебя.
— Тётя Ань, я один не могу. Там темно.
Анна хотела сказать, что горит ночник, но увидела, как он вцепился в одеяло. Она легла рядом. Кровать была узкая, они оба не помещались, а он вздрагивал каждый раз, когда она шевелилась. Тогда она тихо встала, вытащила из шкафа тонкий коврик для йоги, который ни разу не использовала, и легла на пол возле кровати. Миша свесил руку вниз. Она взяла его маленькую ладонь.
— Спи. Я здесь.
Он уснул через несколько минут, но она не отпускала руку. Пол был жёсткий, холодный, коврик почти не спасал. Спина затекла, потом занемело плечо. Справа, внизу живота, снова потянуло. Эта боль появилась ещё на прошлой неделе, и Анна старалась не обращать на неё внимания. Некогда. Потом, как-нибудь, само пройдёт.
Она смотрела в потолок и думала. О том, что ей тридцать четыре года. О том, что она лежит на полу в собственной спальне, потому что муж спит на диване, а бывшая жена веселится на девичнике. О том, что никто не спросил, удобно ли ей. Не со зла. Просто не спросили. Это было хуже всего, потому что сердиться по-настоящему было не на кого.
Утром она едва поднялась. Спина не разгибалась, голова гудела, как после долгой дороги. На кухне поставила чайник и села, глядя в стену. В десять зазвонил телефон. Лариса.
— Ань, — голос был сиплый, вялый. — Я только проснулась. После вечеринки голова раскалывается. Привезите Мишу сами, а? У меня сил нет вставать, я до ванной еле дошла.
— Ты же говорила, что утром заберёшь.
— Ну я не могу! Ты что, не слышишь? Мне плохо. Привезите, я дома.
Она отключилась. Анна пошла будить Виктора. Он лежал на диване, закрыв лицо рукой.
— Витя. Лариса просит отвезти Мишу.
— М-м… Ань, я не могу. Я вообще никакой. Мы вчера засиделись, ребята потом в гости зашли, голова не варит. Уставший после встречи с друзьями, — он слабо усмехнулся, видимо, сам придумал это выражение, и оно ему понравилось. — Ты же всё равно собиралась в химчистку? Мою куртку забрать. Вот и завезёшь по дороге.
— Мне туда в другую сторону.
— Ну чуть-чуть. Ань, ну пожалуйста. Я тебе потом…
Он не договорил, перевернулся на другой бок. Слово «потом» Анна слышала так часто, что оно давно потеряло смысл.
Они поехали на автобусе. Миша сидел у окна, болтал ногами и рассказывал про динозавров. Анна кивала и придерживала его за рюкзак на поворотах. В химчистке «Чистюля» стояла очередь, пришлось ждать двадцать минут. Миша прилип к витрине, где висело чьё-то свадебное платье в прозрачном чехле.
— Тётя Ань, а ты такое носила?
— У меня было попроще.
— А почему ты никогда не говоришь, что тебе не нравится?
Анна растерялась.
— Что не нравится?
— Ну когда папа уходит, а ты остаёшься. Ты тогда делаешь лицо.
— Какое лицо?
Миша сморщил нос и растянул губы в улыбку. Получилось неприятно похоже. Анна рассмеялась и почувствовала, что вот-вот заплачет. Она отвернулась и стала искать в сумке квитанцию.
У Ларисы дверь открылась не сразу. Она стояла в шёлковом халате, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами.
— Наконец-то. Чего так долго?
— Автобус. Химчистка.
— Миша, снимай куртку. А это что за свитер? Я же просила голубой. Ладно, неважно. — Лариса прищурилась на Анну. — Ты его хорошо кормила? Вид какой-то бледный.
— Кормила. Кашей.
— Ну ладно. Дверь прикрой.
Миша на пороге комнаты обернулся и чуть приподнял руку. Совсем немного, будто боялся, что заметят. Анна дошла до остановки с этим жестом в голове.
Дома Виктор уже был бодрый, жарил яичницу и насвистывал.
— Ну что, довезла? Видишь, всё нормально. Куртка где?
— Вот. — Она положила чехол на стул. — Витя, у меня бок болит. Уже неделю. Справа, внизу.
— Ну выпей таблетку. Обезболивающее в аптечке. Ань, ты просто устала, на ногах с утра до вечера.
— Может, к врачу?
— Ты и так каждый день в поликлинике. Сходи по знакомству, там же все свои.
Она кивнула. Да, свои. Но к своим она бы не пошла. Ей было неловко занимать чужое время. Это у неё с детства.
Во вторник боль стала такой, что Анна не смогла встать из-за стола в регистратуре. Галина Петровна, не спрашивая, вызвала скорую. Хирург, молодой, усталый, мягко спросил, давно ли болит.
— Неделю.
Он только покачал головой. Операция заняла три часа, потому что воспаление зашло дальше, чем думали. Опасности для жизни нет, сказал врач потом, просто надо было работать аккуратно, никуда не торопясь. Анна очнулась в палате, увидела белый потолок и первое, о чём подумала, была не боль. Она подумала, кто завтра заберёт Мишу, если Лариса снова приведёт его. Потом поняла, что это глупо, и всё равно подумала.
Виктор приходил два раза. Приносил мандарины и пакет сока. Сидел на краю стула, держал её за руку и смотрел в телефон.
— Ты отдыхай, Ань. Я на работе зашиваюсь, прости. Ларисе я ничего не говорил. Зачем её грузить.
Анна не стала спорить, хотя слово «грузить» прозвучало странно из уст человека, который сам годами нагружал её чужими заботами.
На третий день пришла Галина Петровна с банкой бульона и двумя яблоками.
— Ешь. Врач сказал, лёгкое можно.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Не за что. А муж где?
— Работает. У него отчёты.
— Отчёты, — повторила Галина Петровна и села на край кровати так, что та скрипнула. — У моей двоюродной сестры тоже были отчёты. Двадцать лет. Потом она сказала, что не помнит, когда в последний раз просила что-то для себя.
— Вы всё о плохом.
— Я о тебе. Ты в регистратуре сорок раз в день говоришь людям «подождите», «присядьте», «сейчас». А себе когда скажешь?
Анна отвернулась к окну. На подоконнике сидел голубь и смотрел внутрь так, будто тоже хотел что-то спросить.
Через шесть дней врач разрешил выписку. Виктор обещал приехать к двум.
В половине второго Анна стояла на крыльце больницы с сумкой, в куртке, которая за эту неделю стала будто на размер больше. Свежий воздух кружил голову. Она присела на скамейку, придерживая рукой шов под курткой. И тут зазвонил телефон. Лариса.
— Аня, привет, выручай! — голос бодрый, торопливый. — Мне срочно нужно. Сегодня невеста, свадебный макияж, укладка, всё до ночи. Забери Мишу из сада в пять. Потом бассейн, у них в шесть тренировка. Оттуда домой привези к девяти. Только не позже, я ему режим соблюдаю.
— Лариса, я…
— Что?
— Я сейчас выхожу из больницы. Мне делали операцию.
Повисла пауза.
— Ой. Какую операцию?
— Аппендицит. Шесть дней назад.
— Ничего себе. А Витя что, ничего не сказал? Ну… выздоравливай. Но ты же уже вышла? Значит, всё нормально. Ань, правда, мне больше некого просить. Мама на даче, подруги заняты. Ты рядом. Тебе всё равно сейчас делать нечего.
Анна смотрела на свои пальцы на ремне сумки. Они были белые, почти прозрачные.
— Хорошо, — услышала она свой голос. — Заберу.
— Вот и умница! Сад «Солнышко», группа «Ёжики». Бассейн «Дельфин». Ты золото!
Потом она позвонила Виктору. Он ответил не сразу.
— Ань, я как раз хотел тебе набрать. Слушай, не получится приехать. Меня директор вызвал, прямо сейчас совещание, речь про то самое повышение. Сама понимаешь, уйти нельзя. Вызови такси, а?
— Витя, Лариса просит забрать Мишу из сада и отвести в бассейн.
— Ну так забери. Тебе же не трудно, ты всё равно уже выписалась.
— Мне неделю назад зашили живот.
— Ань, ну ты же не лежачая. Я бы сам, но повышение. Это для нас всех, для семьи. Потерпи один вечер. Один раз.
За его спиной что-то гудело. Смех, звон посуды, чей-то голос кричал: «Витёк, твой ход, не спи!» Анна слушала это и молчала.
— Ань? Ты слышишь?
— Слышу. Ладно. Поеду.
— Ты у меня самая лучшая.
Он отключился. Анна смотрела на тёмный экран. Потом аккуратно убрала телефон в сумку, как будто он мог разбиться.
Домой она добралась на такси, бросила сумку у порога, выпила воды и прилегла на пятнадцать минут. Потом заставила себя встать. Ноги были ватные, но она надела пальто, взяла шарф и вышла.
В детском саду «Солнышко» в пять вечера пахло макаронами и мокрыми варежками. Анна вошла, придерживаясь за стену. Воспитательница, полная женщина с усталым лицом, стояла у шкафчиков.
— Здравствуйте. Я за Мишей Соколовым.
— Вы кто ему?
— Жена его отца. Меня зовут Анна.
— А мама где?
— Мама просила забрать.
— Нам мама ничего не говорила. — Воспитательница скрестила руки на груди. — Я не могу отдать ребёнка постороннему человеку. Такой порядок. Нужно подтверждение или записка.
— Я не посторонняя. Он у нас бывает по выходным.
— Милая, у меня в списке записано, кого можно отдавать. Мама, папа, бабушка Нина Сергеевна. Вас там нет.
Анна достала телефон и набрала Ларису. Гудки. Никто не отвечал. Она набрала ещё раз. И ещё. Миша стоял в дверях раздевалки, уже одетый, с рюкзаком, и смотрел то на воспитательницу, то на Анну.
— Тётя Ань, мама опять забыла?
— Нет, зайка. Просто не сказала. Сейчас дозвонюсь.
Она позвонила Виктору. Занято. Потом «абонент временно недоступен». По спине потёк липкий пот, внизу живота тянуло и дёргало. Анна прислонилась к стене.
— Вам нехорошо? — спросила воспитательница уже мягче.
— Всё в порядке. Просто после больницы.
— После больницы? И вы ребёнка забираете?
Анна не ответила. Она набрала Ларису в пятый раз. И вдруг на том конце щёлкнуло.
— Да, Ань, ну что опять? У меня невеста сидит, я с кисточкой!
— Лариса, мне не отдают Мишу. Ты не предупредила воспитателей.
— Ой, точно, забыла. Подожди.
— Скажи им сама. Я передам трубку.
Воспитательница слушала, поджав губы, потом сказала сухо: «Хорошо. Но в следующий раз пишите заявление», и вернула телефон.
— Ну вот, — сказала Лариса. — Видишь, всё решилось. Не выдумывай проблем на пустом месте. Всё, мне некогда.
Разговор оборвался. Анна ещё секунду слушала тишину в трубке. Потом взяла Мишу за руку. Рука у него была тёплая и твёрдая.
— Идём. Нас ждут дельфины.
До бассейна «Дельфин» было десять минут пешком. Анна хотела вызвать такси, но телефон показывал без пятнадцати шесть, а машин поблизости не было. Они пошли быстро, насколько могла Анна.
— Тётя Ань, ты медленно идёшь.
— Я иду как могу, Миш.
— Давай я понесу сумку. Я сильный.
— Она тяжёлая.
— Не тяжёлая. Там только плавки и полотенце.
Он решительно взял у неё сумку и пошёл рядом, сопя от усердия. Анна улыбнулась. Улыбка вышла кривая, потому что губы почему-то перестали слушаться. Сначала она подумала, что замёрзла. Потом заметила, что нижняя губа онемела, как после укола у зубного врача. Перед глазами поплыли тёмные мушки, мелкие, быстрые.
«Ничего, — подумала она. — Сейчас дойду. Посажу его, дождусь, пока начнётся тренировка, и сяду. Просто сяду».
Асфальт под ногами стал мягким. Звуки улицы отодвинулись, как будто кто-то прикрутил громкость. Она шла и считала шаги. Раз, два, три. Дойти. Только дойти.
В холле бассейна было тепло, влажно, пахло хлоркой. На стене плыл нарисованный дельфин с глупой доброй улыбкой. Навстречу вышел тренер в синей футболке.
— Миша! Давай быстрее, группа уже строится.
— Иду!
Миша бросил сумку на скамейку и обернулся.
— Тётя Ань, ты со мной?
Анна хотела ответить, что она тут, посидит. Рот открылся, но слов не получилось. Холл качнулся влево, потом вправо. Дельфин на стене вытянулся и поплыл. Колени стали чужими, будто их заменили на подушки. Она успела подумать, что надо опереться, и протянула руку к стойке, но стойка оказалась очень далеко.
Последнее, что она увидела, были глаза Миши. Огромные, серые, испуганные. Совсем не детские.
Откуда-то издалека, будто из-под воды, донёсся его тонкий голос. Он что-то быстро говорил в чей-то телефон, а в трубке раздавался другой голос, нетерпеливый и громкий.
— Мама, тёте Ане плохо!
— Не выдумывай. Она просто устала.
