— Ты надолго? — спросила Вера.
— Ненадолго, зайка. Посидишь с бабушкой, пока я устроюсь.
— А где устроишься?
— Далеко. Там работа есть. Потом я приеду и заберу тебя.
— Ты правда заберёшь?
Рита присела, поправила дочке шапку. Шапка была велика, сползала на глаза. Вера поймала мамину руку и не отпускала.
— Правда. Ты только слушайся бабушку. Хорошо?
— Я буду слушаться. Я буду самая послушная. Только ты приезжай.
В дверях стояла Зинаида Павловна, сложив руки на груди. Лицо у неё было такое, будто она считала убытки.
— Всё сказала? — спросила она. — Ну и иди. Поезд ждать не будет.
Рита встала. На лестничной площадке её ждал чемодан, а внизу, у подъезда, ждал Геннадий. Он не поднялся. Сказал сразу, что ребёнка в дом не возьмёт, и точка.
— Мам, — сказала Рита, не глядя на мать. — Ты же понимаешь.
— Я понимаю одно. Я тебя одна растила, и мне хватило.
Дверь закрылась. Вера стояла в прихожей в шапке и в пальто, с маленьким рюкзачком, в котором лежали кукла и две пары колготок. Она слушала, как внизу хлопнула дверь подъезда. Потом подбежала к окну на кухне и встала на цыпочки. Мама шла по двору быстро, не оборачиваясь. Рядом шёл высокий мужчина и нёс чемодан.
— Отойди от окна, — сказала бабушка. — Раздевайся. Руки мой.
Вера помылась. Потом сидела на табуретке и смотрела на дверь. Ей казалось, что если смотреть не отрываясь, дверь откроется.
Рите было восемнадцать, когда она поняла, что беременна. Она училась на втором курсе колледжа, на швею, и жила в общежитии. Костя, высокий парень с гитарой, сказал, что рад. Две недели он ходил с цветами. Потом цветы кончились.
— Ты чего пропал? — спросила Рита, поймав его возле общежития.
— Я не пропал. Я думаю.
— О чём тут думать? Через семь месяцев родится ребёнок.
— Рит, мне двадцать лет. Я не готов. Ты тоже не готова, посмотри на себя.
— И что теперь?
— Ничего. Я помогу, если смогу.
Помогал он один раз. Купил коляску с рук и больше не пришёл. Говорили, что уехал к дяде на север, на заработки. Рита не искала. Гордость не давала.
Вера родилась в марте, маленькая, сердитая, с тёмными бровками. Рита вернулась к матери в Рыбинск, потому что платить за комнату было нечем. Зинаида Павловна приняла их, но с условием.
— Живи, только без глупостей, — сказала она. — Второй раз я не потяну.
Учёбу пришлось бросить. Академический отпуск дали на год, а потом ребёнка в ясли не брали, была очередь. Рита устроилась уборщицей в магазин, потом продавщицей в ларёк с пирожками. Деньги не залёживались. Приходила зарплата, а уже надо платить за свет, за сапожки для Веры, за долг, который она брала у соседки. Бабушка считала каждую копейку и вслух.
— Ты на что надеялась? — говорила Зинаида Павловна вечерами. — Я тебя предупреждала. Не слушала. Теперь расхлёбывай.
Рита молчала. Ночами она сидела на кухне и смотрела в потолок, пока Вера сопела в комнате. Ей было двадцать, потом двадцать один, потом двадцать два. Подруги выходили замуж, ездили на море, а она считала мелочь на хлеб.
Геннадий появился, когда ей шёл двадцать третий год. Он приехал из Новосибирска по делам и снимал комнату в соседнем доме. Ему было тридцать шесть, он носил хорошее пальто и умел смотреть так, будто других женщин на свете нет.
— Поедем со мной, — сказал он на третьей встрече. — У меня там квартира, своё дело. Будешь жить как человек.
— У меня дочка.
Он помолчал, помешал чай ложечкой.
— Я не скрываю. Чужих детей растить не буду. Это не мой характер. Ты подумай, Рита. Я тебя люблю, а ребёнок будет напоминать про другого.
— Она не про другого. Она моя.
— Вот и оставь её у матери на время. Устроимся, обживёмся, потом заберёшь.
Рита вышла от него и долго ходила по улицам. Моросил дождь. Она зашла в булочную, купила пончик с повидлом, ела на ходу и не чувствовала вкуса. Она думала про общагу, про ларёк, про то, что ей двадцать три, а впереди всё то же самое. Думала про Веру, которая каждое утро спрашивала, придёт ли папа. Думала о том, что хуже уже не будет и что, может, это и правда ненадолго.
Она убедила себя за три дня. Это не бросить, а устроиться. Она потом столько раз повторит эти слова, что они сотрутся, как монета.
Зинаида Павловна выслушала молча.
— Значит, мужик тебе дороже, — сказала она.
— Мама, это ради неё. Я там встану на ноги.
— Ты встанешь. А она где будет? У меня? Я не молодая, Рита. Мне шестьдесят один.
— Ты же согласна?
— Куда мне деваться.
В тот вечер Рита купила Вере куклу. Недорогую, в розовом платье. Вера обняла куклу и спросила, как её зовут.
— Придумай сама.
— Пусть будет Надежда.
Рита отвернулась к окну. Она не знала, откуда пятилетняя девочка берёт такие слова.
Первые недели Вера ждала. Каждый вечер она сидела у окна. Мама позвонила через десять дней, голос трещал в трубке.
— Верочка, как ты там? Бабушку слушаешься?
— Слушаюсь. Когда ты приедешь?
— Скоро, зайка. Тут работы много.
— Ты обещала.
— Я помню. Дай бабушку.
Потом звонки стали реже. Раз в месяц, потом раз в два. Приходили открытки с видом заснеженного города и коротким «Целую, скоро буду». Бабушка читала их первой и прятала в буфет.
— Покажи, — просила Вера.
— Потом.
«Потом» наступало не всегда.
Зинаида Павловна всю жизнь проработала бухгалтером на заводе, и дом у неё держался на порядке. Тарелки стояли по размеру. Полотенца висели по цвету. Вера поняла это быстро, как понимают, где в комнате острый угол. Обувь у порога не бросать. Хлеб не крошить. Громко не смеяться. Не просить второй раз.
— Бабушка, можно мне конфету?
— Ты обедала?
— Да.
— Значит, не голодная.
За ошибки наказывали. Руку на неё бабушка не поднимала, она считала себя справедливой. Она ставила Веру в угол, лицом к обоям, на час, на два. Лишала мультфильмов. Не разговаривала целый день, и это было хуже угла. Вера стояла, разглядывала на обоях жёлтые цветочки и считала их. Их было сорок три в одном ряду. Она знала это наизусть.
— Что ты натворила? — спрашивала бабушка, когда Вера разбила чашку.
— Я нечаянно.
— Нечаянно. Руки не оттуда растут. Вся в мать.
Это «вся в мать» Вера слышала часто. Она не понимала, хорошо это или плохо, но по бабушкиному лицу видела, что плохо. И ей хотелось быть не в мать, а в кого-то другого, в такого, кого не бросают.
Она стала тихой. В школу пошла, и учителя говорили, что девочка золотая, никаких хлопот. Она садилась за уроки сразу после обеда. Собирала портфель с вечера. Когда бабушка кашляла, Вера приносила ей воду, не дожидаясь просьбы. Приносила и смотрела, не злится ли. Если бабушка кивала, у неё внутри разжимался маленький кулачок.
Однажды ночью ей приснилось, что мама пришла, а Вера не успела открыть. Она проснулась в слезах и долго лежала, боясь шевельнуться, чтобы бабушка не услышала. Плакать вслух было нельзя. Бабушка говорила, что слёзы для слабых.
Был в её жизни и такой вечер, о котором она потом долго не могла решить, как его запомнить. Зимой, в первом классе, она заболела, поднялась температура, и бабушка вызвала врача. Ночью Вера проснулась от жара и увидела, что бабушка сидит рядом на стуле, не спит и держит ей на лбу мокрое полотенце. Лицо у неё было такое же строгое, как всегда.
— Бабушка, ты не спишь? — прошептала Вера.
— Спи. Нечего разговаривать.
Но полотенце она меняла всю ночь, каждые десять минут, и ни разу не сказала ни слова. К утру жар спал. Вера подумала, что, может, бабушка её всё-таки любит. А потом бабушка встала, сухо сказала «вставай, в школу не идёшь, но и бездельничать нечего» и заставила переписывать прописи.
Однажды в воскресенье бабушка ушла в поликлинику. Вера дождалась, пока хлопнет дверь, и подошла к серванту. Нижний ящик скрипел, она придержала его ладонью. Там под скатертями лежал альбом в синей обложке.
Фотографий было немного. Вот Вера в конверте с бантом, а рядом мама, совсем девчонка, с волосами до пояса. Смотрит в объектив испуганно и гордо. Вот Вере два года, они на лавочке в парке, и у неё вокруг рта белые усы. В руке вафельный стаканчик, а у мамы смеются глаза.
На обороте мамина рука написала «Июль. Первое мороженое «Снежок». Верка в восторге».
Вера смотрела на мамино лицо и пыталась вспомнить запах. Помнилось только что-то сладкое, как пудра.
Ключ в замке повернулся раньше, чем она успела убрать альбом. Бабушка вошла и увидела её на полу.
— Ты кто такая, чтобы по ящикам лазить?
— Я только посмотреть.
— На что тут смотреть? Из этого альбома хлеб не испечёшь.
Альбом исчез из серванта. Бабушка спрятала его на антресоли, куда без табуретки не достанешь. А Вера всю ту неделю простояла в углу, считала цветочки и повторяла про себя мамину надпись. «Верка в восторге». Ей хотелось, чтобы кто-нибудь сказал так про неё ещё раз.
В ноябре Вере исполнилось девять. Она училась в третьем классе. Бабушка к тому времени стала сдавать, часто лежала с давлением и ворчала ещё больше.
В тот четверг учительница, Лидия Сергеевна, попросила Веру остаться и помочь повесить на стенд осенние рисунки. Вера обрадовалась. Её редко о чём-то просили. Она вешала листочки, расправляла уголки и вдруг заметила, что за окном уже темно.
Домой бежала бегом. Портфель бил по спине. Поднялась на четвёртый этаж, нажала на звонок. Тишина. Нажала ещё раз.
— Бабушка, это я!
Цепочка звякнула, дверь приоткрылась на ладонь.
— Где была?
— В школе. Лидия Сергеевна попросила помочь. Рисунки вешали.
— Я с четырёх часов жду. Полтора часа. Я уже в школу звонила, никто не берёт. Я тут вся извелась.
— Бабушка, прости, я не успела предупредить.
— Раз такая взрослая, что сама решаешь, где тебе быть, иди и гуляй дальше.
— Бабушка, открой.
— Не открою. Постой, подумай.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок, потом второй. Вера стояла на коврике. Сначала думала, что бабушка сейчас отойдёт, остынет, откроет. Минуту, пять, десять. За дверью послышалось, как включили телевизор.
Она села на ступеньку и подтянула колени к груди. Холодом тянуло из подъезда. Лампочка на площадке мигала. Она не плакала. Только шептала себе под нос, что будет хорошая, будет хорошая. Как будто кого-то могла убедить.
Этажом ниже хлопнула дверь, послышались шаги. Вера вжалась в стену. Но мимо прошла соседка с пакетом, глянула мельком и скрылась за дверью напротив. Никому не было дела.
Через час, а может, больше, по лестнице застучали каблуки, и на площадку поднялась женщина в тёмном пальто с меховым воротником. Она остановилась.
— Девочка, ты чья?
Вера подняла голову. Лицо у женщины было круглое, с мелкими морщинками у глаз. Усталые, добрые глаза.
— Бабушкина. Из сорок первой.
— Зинаиды Павловны? — женщина нахмурилась. — А что ты тут сидишь?
— Я припозднилась. Мне нельзя домой, пока не подумаю.
Женщина поставила сумку на пол. Позвонила в дверь. Потом ещё раз, громко и долго.
— Зина! Это я, Нина! Я мириться пришла, открой!
Дверь не открылась. Из-за неё глухо ответили.
— Не лезь, Нина. Сама разберусь.
— Ты что творишь? Ребёнку на лестнице ночевать?
— Не твоё дело. Не ты её растишь.
Нина постояла, прикусив губу. Потом наклонилась к Вере.
— Пойдём со мной. Погреешься, а там посмотрим.
Вера не двигалась. Без разрешения уходить было нельзя. Но женщина протянула руку, и в этой руке не было ничего, что требовало бы ответа. Вера взяла её.
Нина повела её не сразу домой, а сначала к освещённому киоску на углу. Там за стеклом горела лампа, продавщица в варежках без пальцев читала журнал.
— Дайте нам два пломбира «Снежок». В стаканчиках.
— Зимой? — удивилась продавщица.
— А когда же? Зимой самое вкусное.
Вера взяла стаканчик двумя руками. Мороженое было холодное, тугое, сладкое. Она откусила маленький кусочек и замерла, словно ждала, что отнимут.
— Ешь, не бойся, — сказала Нина. — Тут никто не отберёт.
— А бабушка не будет ругаться?
— Бабушка пусть ругается сама с собой. Тебя тут нет.
Вера улыбнулась. Первый раз за долгое время, неуверенно, одним уголком рта. У неё на губе остались белые усы, совсем как на той фотографии в парке. Нина достала платок и вытерла ей рот, аккуратно, как делают с маленькими.
— Как тебя зовут?
— Вера.
— А я тётя Нина. Мы с твоей мамой родня, я двоюродная сестра твоей бабушки. Мама твоя Рита, да?
— Да.
— Давно она звонила?
— В августе.
Нина ничего не сказала. Только крепче сжала Верину руку.
Нина с мужем жила в Рыбинске, на другом конце города, в двух остановках на автобусе. Квартира была небольшая, с кружевными занавесками и большим глобусом на шкафу. Дверь открыл высокий мужчина с седыми висками, в тельняшке под домашней кофтой. В руках он держал газету. Фёдор Семёнович ходил штурманом на сухогрузе и дома бывал урывками.
— Нинок, ты где пропадала? Я уж собирался идти искать.
— Фёдор, смотри, кого я привела.
Он перевёл взгляд на Веру. Не удивился, не нахмурился. Просто присел на корточки, чтобы глаза были вровень.
— Здравствуй. Я Фёдор Семёнович. Можно просто дядя Федя. Ты проголодалась?
— Я мороженое ела.
— Это закуска. Давай теперь супа поедим, настоящего.
За столом Нина всё рассказала мужу вполголоса, пока Вера ела суп с фрикадельками. Вера слышала обрывки и делала вид, что не слышит. «Заперла… на лестнице… полтора часа… Зинка совсем…»
Фёдор положил ложку.
— Ну вот что. Ночевать останется. А завтра я поеду к Зинаиде Павловне и поговорю.
— Она не откроет.
— Откроет.
Он говорил спокойно, не повышая голоса, но Вера почему-то поверила, что откроет.
Вера ночевала на диване под тяжёлым стёганым одеялом. Ночью она просыпалась три раза и каждый раз слышала шаги. Кто-то подходил, поправлял одеяло и уходил. Утром она узнала, что это был Фёдор. Он спал плохо, моряцкая привычка.
— Привык вахты стоять, — объяснил он. — Тело само просыпается.
На следующий день он взял Веру за руку, и они поехали к Зинаиде Павловне. Нина осталась дома, сказала, что с сестрой лучше без неё.
Зинаида открыла сразу. Постаревшая, осунувшаяся, с красными глазами. Вера удивилась, что бабушка тоже умеет так выглядеть.
— Привёл, значит, — сказала она Фёдору, не глядя на внучку.
— Привёл. Поговорить надо, Зинаида Павловна.
— Говори.
— Вы человек в годах. Здоровье не то. Девочке нужны другие условия. Мы с Ниной готовы её взять.
— Ишь ты. Готовы. А я что, плохая бабка?
— Я так не говорил.
— Я её кормила, одевала. В школу она пошла с моими бантами. А вы приходите на готовенькое.
— Зинаида Павловна, — сказал Фёдор тихо. — Ребёнок сидел на лестнице в темноте. Девяти лет. Мы с вами оба это знаем.
Бабушка опустила глаза. Помолчала.
— Я хотела её проучить. Она должна понимать, что дом это не вокзал. Мне самой было нелегко, думаешь? Дочь бросила, внучка на руках.
— Верю. Но проучить и выгнать это разные вещи.
— Забирай, — вдруг сказала она. — Если такой добрый, забирай. Я не держу.
Она резко развернулась и ушла на кухню. Вера стояла в прихожей. Ей хотелось крикнуть «бабушка, не надо», хотелось ещё чего-то, чего она сама не знала. Но язык не слушался. Она так и промолчала.
Рите позвонили в тот же вечер. Нина говорила долго и сухо, Рита слушала. На том конце слышался телевизор и мужской голос, спрашивающий, кто звонит.
— Ну пусть, — сказала Рита наконец. — Если вы не против. Я потом деньгами помогу. Я скоро приеду, мы всё решим.
— Рита, когда приедешь?
— Скоро. Сейчас не могу, у нас ремонт.
Скоро не наступило. Через полгода по почте пришла бумага, заверенная нотариусом. Согласие матери на опеку. Рита не приехала даже подписать её при Вере. Нина положила бумагу в папку, а папку в шкаф, и закрыла дверцу очень тихо, как закрывают дверь в комнате, где кто-то спит. Так у Веры появилась приёмная семья, хотя слова этого Нина терпеть не могла и говорила просто «наша Вера».
Жизнь у Нины и Фёдора пошла другим ходом. Не сразу. Первые месяцы Вера всё делала с оглядкой. Складывала вещи так, чтобы ничего не лежало не на месте. Мыла за собой чашку и вытирала насухо. Нина смотрела на это молча, а потом не выдержала.
— Вера, чашку можно оставить в раковине.
— А бабушка…
— Бабушки здесь нет. Оставь.
Вера оставила. Потом долго смотрела на эту чашку и ждала, что на неё накричат. Не накричали.
Через год Вере исполнилось десять. Нина испекла торт и воткнула свечки. Вера смотрела на огоньки и никак не решалась погасить их, потому что желание у неё было одно, и она боялась, что оно не сбудется, если произнести его даже про себя.
— Загадала? — спросил Фёдор.
— Загадала.
— Тогда дуй. А то воск на торт накапает.
Она дунула. Свечки погасли. Свет не включали ещё минуту, и в темноте Вера почувствовала, что её держат за руку с двух сторон, и руки эти не собираются отпускать.
В новой школе нашёлся мальчишка, Саша Рябов, который быстро разузнал всё про её семью.
— Подкидыш! — крикнул он на перемене. — Тебя мамка бросила, ты никому не нужна!
Вера промолчала. Дома за ужином она не сказала ни слова, но Нина заметила, что девочка едва притронулась к котлете.
— Что случилось?
— Ничего.
Фёдор как раз вернулся из рейса. Он сидел напротив, большой, загорелый, пахнущий морем и солью. Отложил вилку.
— Вера. Я не спрашиваю, что случилось. Я спрашиваю, кто.
Она не выдержала и рассказала. Тихо, глядя в тарелку.
— Понятно, — сказал он. — Завтра в школу пойду я.
— Не надо, дядя Федя. Он ещё хуже будет.
— Не будет.
Он пошёл в школу в форменном кителе, хотя мог бы надеть обычную куртку. Нашёл и мальчика, и его отца, и разговаривал с ними в коридоре. Вера не слышала слов, она сидела в классе и смотрела на часы. Через двадцать минут Саша Рябов вошёл в класс красный до ушей и, не поднимая глаз, сказал «Вера, прости». Больше он её не трогал.
— Что вы ему сказали? — спросила она вечером.
— Что у каждого человека должен быть кто-то за спиной. И что за твоей спиной есть я.
Вера отвернулась к окну. Сердце колотилось. За её спиной никогда никого не было, только стена с жёлтыми цветочками.
Фёдор привозил подарки из каждого рейса. Недорогие, но такие, что она хранила их годами. Раковину размером с ладонь, из которой слышно море. Шарф с узором. Музыкальную шкатулку, в которой крутилась крохотная балерина. Он раскладывал всё на столе и стоял в стороне, будто не знал, понравится ли.
Когда ей было десять, в один из вечеров Фёдор достал кусок верёвки и показал, как вязать морской узел.
— Смотри. Петля, потом сюда, потом обратно. Видишь? Он сам не развяжется. Хоть шторм, хоть что. А развязать можно, только если знаешь, за какой конец потянуть.
Вера пробовала раз десять. Верёвка вылезала, путалась, ускользала из пальцев. На одиннадцатый раз узел затянулся. Она подняла его на ладони и посмотрела на Фёдора так, будто принесла ему что-то очень ценное.
— Молодец. Вот теперь держится.
Когда ей было одиннадцать, он вернулся после долгого рейса, почти четыре месяца. Вера услышала ключ и вылетела в прихожую.
— Пап, ты приехал!
Она сама не поняла, как это вырвалось. Замерла, схватилась за рот. Фёдор поставил сумку. Постоял. Потом кашлянул, повернулся к вешалке и очень долго снимал шапку.
— Приехал, — сказал он глухо. — Конечно, приехал, дочка.
Нина на кухне уронила половник и не стала его поднимать.
Бабушку Вера навещала по воскресеньям. Сначала с Ниной, потом одна. Зинаида Павловна встречала сурово, но на столе всегда стояло печенье. Однажды она сказала, глядя в сторону.
— Ты не серчай на меня.
— Я не серчаю, бабушка.
— Врёшь. Серчаешь. Только виду не показываешь, как я учила.
Вера не нашлась, что ответить.
В феврале, когда Вере было тринадцать, у бабушки остановилось сердце. Нашла её соседка, пришла за солью. Фёдор был дома, между рейсами. Он поехал первым и сделал всё, что нужно, сам. Вера стояла на кухне у Нины и не плакала. Нина обняла её.
— Поплачь. Можно.
— Не получается. Я её не любила?
— Любила. Просто тебе не разрешали это показывать.
Вера уткнулась ей в плечо, и тогда слёзы пошли. Они шли долго, и Нина не торопила.
Проститься с Зинаидой Павловной пришли соседи, бывшие коллеги по заводу и двое дальних родственников. Рита не приехала. Ей позвонили, и она сказала, что не успевает с билетами.
Рита приехала через две недели. Позвонила в дверь, и Нина открыла.
На пороге стояла женщина в светлом пальто, с хорошей причёской и чемоданчиком на колёсиках. Лицо Вера узнала не сразу. Ту фотографию, где мама смеётся, она знала наизусть, а эта женщина была другая. Худая, с жёсткой складкой у рта. Тридцать один год, а выглядела старше.
— Верочка! — Рита раскинула руки. — Доченька, как ты выросла!
Вера не двинулась с места. В руках у Риты была огромная коробка с плюшевым медведем, перевязанная лентой.
— Это тебе. Я не знала, что ты любишь.
— Мне тринадцать, — сказала Вера.
— Ну и что. Всё равно возьми.
Вера взяла и поставила коробку на пол.
За столом разговор не клеился. Нина налила чаю. Фёдор сидел у окна и смотрел во двор. Рита рассказывала про Новосибирск, про ателье, которое они с Геннадием открыли, про то, как нелегко было вырваться.
— А почему не звонила? — спросила Вера.
— Верочка, у меня была сложная жизнь.
— Последний раз ты звонила, когда мне было десять.
— Мы переезжали.
— Три года?
Рита поставила чашку.
— Давай не сейчас. Нам нужно поговорить про квартиру.
Нина вздрогнула. Фёдор повернулся от окна.
— Мама оставила завещание, — Рита достала из сумки бумагу. — Я у нотариуса уже была. Половина мне, половина тебе. Ты, Вера, несовершеннолетняя, твоей долей распоряжаются опекуны. Но я подумала, зачем нам всё это. Давай ты откажешься от доли, оформим как положено, а я потом продам квартиру и тебе что-то оставлю. Деньгами. На учёбу.
— То есть я отдаю тебе свою часть, а ты мне потом что-нибудь дашь, — сказала Вера.
— Так проще. Половину никто не купит. Нужна целая квартира.
— А ты купи мою половину. Сейчас. За деньги.
— У меня сейчас нет таких денег.
— Тогда зачем мне отказываться?
Рита посмотрела на неё внимательно. Ей показалось, что перед ней не ребёнок, а взрослая женщина с бабушкиными глазами.
— Ты что, мне не доверяешь?
В комнате стало тихо. Фёдор поднялся и подошёл к столу. Голос он не повышал.
— Рита, послушай меня. Вера отказываться не будет. Хочешь продавать, покупай долю или жди, пока девочка вырастет. Решит она сама.
— А вы кто такой, чтобы решать? Вы ей никто!
— Я тот, кто больше четырёх лет водил её в школу, лечил от ангины и сидел с ней над сочинениями. А кто ты, она сама скажет.
— Ты не имеешь права настраивать ребёнка!
— Я ничего не настраиваю. Я стою рядом.
Нина встала рядом с мужем.
— Рита, ты вспомни, как обещала ей приехать. Она ведь ждала. Каждый вечер у окна. А теперь ты пришла за квадратными метрами.
— Не смей так говорить! — Рита побледнела. — Я родная мать!
— Тогда почему ты ни разу не спросила, как она учится? — тихо сказала Нина.
Рита схватила сумку. Руки у неё тряслись.
— Хорошо. Я подам в суд. Я докажу, что вы её у меня отобрали, что настроили против матери. Посмотрим, что скажет суд.
— Подавай, — сказал Фёдор. — Суд первым делом спросит, где ты была восемь лет.
Рита ушла, оставив медведя. Дверь хлопнула. В квартире повисла такая тишина, что слышно было, как тикают часы.
Вера подошла к полке, взяла куклу в розовом платье, ту самую Надежду, которая приехала с ней в маленьком рюкзачке. Подержала и убрала в нижний ящик шкафа, под зимние свитера. Не выбросила. Просто убрала.
— Пап, она правда подаст в суд? — спросила Вера.
— Не подаст, — ответил Фёдор. — Такие не подают. Им дорого и долго.
Он оказался прав. Через месяц пришло письмо с угрозами, потом был один звонок, потом наступила тишина. Рита вернулась в Новосибирск. Раз в год она присылала открытку ко дню рождения с подписью «Мама». Вера складывала открытки в коробку из-под обуви и вторую строчку не читала.
Годы шли. Вера выросла, вытянулась, стала похожа на ту девчонку с фотографии, только глаза у неё были другие, серьёзные и тёплые. Школу закончила с хорошими оценками и поступила в медицинский колледж на фельдшера. По вечерам подрабатывала в аптеке «Тополёк», раскладывала коробочки по полкам и считала сдачу.
Страх никуда не делся. Он не лез в глаза, но жил где-то внутри, как заноза. Если Нина припозднялась с работы, Вера звонила ей три раза подряд. Если Фёдор уходил в рейс, она сидела на кухне до ночи и перебирала крупу, которую перебирать не нужно было.
Перед каждым рейсом она спрашивала одно и то же.
— Пап, ты вернёшься?
— А куда я денусь, — отвечал он каждый раз так серьёзно, будто его спрашивали о погоде. — Вернусь. Свари к приезду борщ.
Он возвращался. Она привыкла, но привыкнуть и поверить не одно и то же.
В четырнадцать лет Вере задали сочинение «Моя семья». Она просидела над ним весь вечер и исписала три листа. Классная руководительница, Тамара Ильинична, прочитала и оставила Веру после урока.
— Написано хорошо, — сказала она. — Про папу я прямо вижу, как он стоит в дверях в своём кителе. А про маму ничего. Это нарочно?
— Нарочно. Я не знаю, что про неё писать.
— Напиши то, что есть.
— Тогда там будет одна строчка.
— Пусть будет одна. Честная строчка лучше длинной выдумки.
Вера дописала дома. «Моя мама живёт в Новосибирске. Она присылает открытки». Сначала добавила ещё слово «любит», потом стёрла резинкой так сильно, что в тетради осталась дыра.
Когда Вере было шестнадцать, Нину положили в больницу. Операция была несложная, но Вера всё равно просидела в коридоре всю ночь, прижимая к груди ракушку, которую когда-то привёз Фёдор. Утром вышла медсестра, усталая, с мятым халатом.
— Вы родственница? — спросила она.
— Дочь, — сказала Вера. Слово вышло само. Она даже не заметила, что впервые сказала его вслух.
Потом, когда Нину перевели в палату, она лежала бледная и слабо улыбалась.
— Я слышала, что ты ей сказала, — прошептала Нина.
— Ничего такого. Просто правду.
Нина отвернулась к стене, и плечи у неё дрогнули. Своих детей у неё не было. Она давно перестала об этом думать, а оказалось, что всё это время ждала.
В восемнадцать лет, в день рождения, Вере позвонила Рита. Она позвонила утром, когда Вера собиралась на пары.
— Доченька, поздравляю! Я всё собираюсь к тебе, на днях приеду.
— Когда?
— В конце месяца. Билеты возьму.
Вера дождалась конца месяца. Потом ещё две недели. Нина видела, как она вздрагивает от каждого звонка в дверь.
— Вера, — сказала Нина, когда прошла вторая неделя. — Хватит.
— Я просто смотрю.
— Ты не смотришь. Ты ждёшь. Не надо больше.
— А как не ждать? — голос у Веры сорвался. — Она ведь моя мама.
— Она та, кто тебя родила. А мама, — Нина замялась, подбирая слово, — это тот, кто придёт на лестницу.
Вера заплакала громко, как не плакала никогда. Нина прижала её к себе и качала, как маленькую. Фёдор стоял в дверях с чайником в руках и не знал, куда его поставить.
С той ночи что-то в Вере отпустило. Она перестала вздрагивать от звонков. Открытки Риты складывала в коробку и не вспоминала про них. Квартира бабушки стояла закрытой. Нина и Фёдор платили за свет и воду. Рита ни разу не прислала на это ни рубля, а они не спорили.
Рита позвонила в ноябре, когда Вере исполнилось двадцать. Голос был ровный, деловой, как у человека, который звонит в банк.
— Вера, здравствуй. Это мама.
— Здравствуй.
— Слушай, нам нужно решить с квартирой. Я прилечу в декабре. Нашла покупателя, цена хорошая. Тебе половина, мне половина, всё честно. Ты теперь взрослая, сама можешь подписать.
— Ты хочешь продать.
— Я хочу, чтобы мы обе получили деньги. Тебе на жизнь, на учёбу. Мне на дело. У меня, кстати, сын растёт, Тёма. Ему шесть. Ему тоже надо на что-то жить.
Вера молчала. Шесть лет. Почти столько же, сколько было ей, когда у бабушки в прихожей хлопнула дверь. Она хотела спросить, у кого он остаётся, когда мама уезжает. Но не спросила.
— Приезжай, — сказала она наконец.
Положила трубку и долго сидела с телефоном в руках. Нина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Кто звонил?
— Мама. Хочет продавать квартиру.
— И что ты?
— Согласилась.
Нина присела рядом.
— Вера, это твоё. Бабушкина доля тебе по праву. Если хочешь, найдём юриста, и…
— Тётя Нина, мне не нужен юрист. Мне нужно, чтобы это закончилось.
Вечером Фёдор выслушал и долго молчал. Потом сказал.
— Дело твоё. Продашь, и это будут твои деньги. Что делать, я тебе не скажу. Скажу только одно. Что бы ты ни решила, мы с Ниной рядом.
— Знаю, пап. Я знаю.
Он отвернулся к окну и долго искал что-то на подоконнике, хотя там ничего не лежало.
В начале декабря, за неделю до приезда Риты, Вера пошла в бабушкину квартиру. Одна, хотя Нина предлагала пойти вместе. Ключ лежал у неё в кармане уже семь лет, и всё это время она ни разу не повернула его в замке.
В квартире пахло пылью и старым супом, хотя суп здесь не варили семь лет. Мебель стояла под простынями. Часы на стене остановились на без десяти три.
Вера прошла по комнатам. В большой комнате, на обоях в жёлтый цветочек, она остановилась. Угол был тот самый. Она встала в него лицом к стене, сама, добровольно, и посчитала.
Сорок три. Ничего не изменилось. Она вдруг вспомнила, как в шесть лет простояла здесь целый вечер из-за чашки, и как ей хотелось пить, а попросить она не смела.
Потом она подошла к кухонному окну и встала на цыпочки, хотя теперь могла просто смотреть. Двор был тот же, с покосившимися качелями. Она представила, как маленькая девочка смотрит на высокого мужчину с чемоданом и женщину, которая идёт и не оборачивается, и сказала себе, что та девочка уже выросла.
Она принесла из кухни табуретку и достала с антресоли синий альбом. Он лежал там, где бабушка спрятала его, когда Вере было семь, под стопкой старых газет.
Вера села прямо на пол и открыла. Вот она в конверте с бантом. Вот мама с волосами до пояса. Вот лавочка в парке, белые усы, вафельный стаканчик. «Верка в восторге». Почерк был тот же, только чернила выцвели.
На последних листах оказались фотографии, которых она раньше не видела. Бабушка, молодая ещё, в цветастом платье, держала на руках младенца и смотрела на него так, как Вера никогда не видела, чтобы она на кого-нибудь смотрела. Вера перевернула снимок. Бабушкиным аккуратным бухгалтерским почерком было выведено «Верочке три месяца. Улыбается».
Вера долго сидела, держа снимок двумя руками. Куда его положить в памяти, рядом с углом и запертой дверью или отдельно, она не знала. Потом решила, что отдельно. Не вместе. Пусть будет и то, и другое.
В буфете, на нижней полке, она нашла стопку открыток, перевязанную тесёмкой. Двенадцать штук. Вера развязала. На верхней рукой Риты было написано «Верочка, к лету заберу. Держись. Мама». Штемпель стоял осенний. Вере было тогда шесть.
Она прочитала одну открытку, потом вторую. В каждой было «скоро». Скоро, скоро, скоро. Вера аккуратно сложила их обратно и завязала тесёмку морским узлом, как учил Фёдор. Забирать не стала. Пусть лежат.
Из альбома она вынула все фотографии, до одной. Сложила в конверт и убрала в сумку. Подумала и оставила на месте только пустой синий переплёт.
У двери она обернулась. Квартира стояла серая, тихая, чужая. Вера сказала в пустоту.
— Я не серчаю, бабушка. Честно.
Рита прилетела пятнадцатого декабря. Они встретились в конторе у нотариуса, в тесной комнате с искусственным фикусом. Рита была в дорогом на вид пальто, но вблизи стало видно, что воротник потёрт.
Фёдор ждал в коридоре. Он надел форменный китель, тот самый, в котором когда-то ходил в школу, и сидел, выпрямив спину, как перед начальством. Когда Рита проходила мимо, он поднялся и кивнул. Она кивнула в ответ, не поднимая глаз.
— Ты совсем взрослая, — сказала она Вере и поцеловала воздух возле её щеки. — Похожа на бабушку.
— Мне говорили, что на тебя.
Рита вздрогнула, но спорить не стала.
Нотариус, сухая женщина в очках, зачитала договор. Покупатели, молодая пара с ребёнком, сидели напротив и держались за руки. Вера смотрела на них и думала, что в бабушкиной большой комнате теперь будет стоять детская кроватка, и что углу на обоях придёт конец, потому что они, конечно, переклеят.
— Вера Константиновна, — нотариус подняла глаза. — Вы подтверждаете, что продаёте свою долю добровольно и без принуждения?
— Подтверждаю.
Подписывая, она заметила, что рука у неё не дрожит. Рита подписывала быстро, не читая.
В коридоре к Вере подошла молодая жена покупателя, держа за руку сонного мальчика лет трёх.
— Мы в большой комнате сделаем детскую, — сказала она смущённо. — Вы не обидитесь?
— Не обижусь, — ответила Вера. — Только обои там пусть переклеят. Они старые.
Женщина кивнула, не понимая, а мальчик потянул её к выходу, и Вера подумала, что эта комната наконец будет слышать, как смеются.
На крыльце, пока ждали такси, Рита достала телефон и показала фотографию. Мальчик в синей шапке, щербатая улыбка.
— Это Тёма. Он про тебя знает. Я говорила, что у него есть сестра.
— Красивый, — сказала Вера. — Мам, можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Ты помнишь, как мы ели мороженое в парке? Мне было два года. Там есть фотография.
Рита нахмурилась, будто вспоминала адрес, который нужен был срочно.
— Мороженое… Наверное. Я тебе часто покупала.
— Да, — сказала Вера. — Наверное.
Она не стала говорить, что на той фотографии мама смеялась. Рита спросила, не замёрзла ли она, и поправила ей шарф. Руки у неё были холодные и неловкие, и этот жест вышел как у продавщицы, которая заворачивает покупку.
Подъехало такси. Рита обняла её быстро, одной рукой.
— Ну всё. Деньги придут в течение трёх дней. Я позвоню. Будем теперь на связи, обещаю. Летом привезу Тёму.
Вера кивнула. Она знала, как звучит слово «обещаю» в этом голосе, и не стала его трогать.
Деньги пришли на третий день, как и обещал нотариус. Рита не позвонила. Вера не удивилась, но заметила, что весь день проверяет телефон, и разозлилась на себя.
Новый год встретили втроём. Фёдор успел вернуться из рейса за два дня до праздника. Нина запекла утку, Вера нарезала салат, и на столе стояла старая шкатулка с балериной.
В январе Нина один раз попробовала дозвониться до Риты и услышала, что абонент недоступен. Вера сама не звонила. Один раз открыла мамин номер в телефоне, посмотрела на него минуту и закрыла, будто это был чужой адрес.
К весне открыток тоже не стало. Вера поймала себя на том, что не ждёт почтальона, и удивилась, как это легко вышло.
Из всех фотографий она выбрала две и купила три рамки в магазине «Светлячок». Бабушку Зину с младенцем она поставила на полку рядом с ракушкой и куклой Надеждой. Фотографию с лавочкой, где у неё белые усы, повесила у кровати. А третья рамка, пустая, осталась на комоде.
В апреле Фёдор снова собирался в рейс. Нина укладывала ему сумку. Вера стояла в прихожей, как стояла каждый раз, и думала, что опять спросит то, о чём спрашивала с одиннадцати лет.
— Ты надолго? — спросила она всё-таки.
— На три месяца. К июлю вернусь.
— Ты правда вернёшься?
Фёдор поставил сумку на пол, подошёл и взял её лицо в ладони, большие, шершавые, пахнущие морем.
— Я всегда возвращаюсь, — сказал он. — Ты же знаешь.
— Знаю, — сказала Вера. — Просто мне нужно спросить.
— Спрашивай. Хоть каждый раз.
Вечером, когда Нина мыла посуду, на столе зазвонил телефон. Номер был незнакомый, с кодом Новосибирска. Вера смотрела на экран, а звонок не умолкал.
— Это она? — спросила Нина, не оборачиваясь.
— Не знаю.
— Ответишь?
Телефон смолк. Через секунду зазвонил снова.
— А если там мальчик? — Вера наконец подняла глаза. — Ему шесть лет. Он ведь ни в чём не виноват.
Нина выключила воду и вытерла руки. Села напротив.
— Тогда возьми трубку и спроси, с кем он остаётся, когда мать уезжает.
— А если она скажет, что с бабушкой?
— Тогда поедем смотреть, что это за бабушка.
— Мы?
— А ты как думала. Я лестницы знаю, мне не привыкать.
