Мать умирала долго. Год. Может, больше. Уже и не помнили дети, когда она была трезвая. Трезвая мать — это было как праздник. Случался редко. Раза два в год. Тогда она пекла блины. Улыбалась. Заплетала Насте косу. Называла Вовку «зайчиком». Но блины кончались быстро. И мать снова уходила в запой.
А потом случилось то, что должно было случиться. Организм не выдержал. Сердце остановилось. Врачи сказали бы — острая сердечная недостаточность. Деревенские бабы сказали проще — допилась.
Хоронили в четверг. День был серый, ветреный. С реки тянуло холодом. Народу собралось немного — так, соседки, человек пять, да председатель сельсовета, да фельдшер. Священника не было — старую церковь закрыли ещё в прошлом году. Так и закопали. Без отпевания. Без речей. Крест сколотили на скорую руку, две доски крест-накрест. И всё.
Пятеро стояли у могилы. Пятеро детей. Старшая — Настя. Тринадцать лет. Дальше — Коля, десять. Близнецы — Маша и Саша, семь. И самый младший — Вовка. Три годика. Он не понимал ничего. Дёргал Настю за рукав и спрашивал:
— А когда мама проснётся?
А Настя не отвечала. У неё внутри что-то оборвалось — раз и навсегда.
Вечером после похорон дети сидели в пустом доме. Печь не топлена. В углу — пустые бутылки. На столе — полбуханки чёрствого хлеба. Вовка капризничал, просил есть. Маша плакала, уткнувшись Саше в плечо. Коля сидел на лавке, сжав кулаки, и смотрел в одну точку.
А Настя вдруг встала. Обвела взглядом комнату. Посмотрела на братьев и сестёр — заплаканных, перепуганных, притихших. И сказала:
— Всё. Мамки больше нет. Теперь я — старшая. Значит, будем жить. Сами. Никуда мы не поедем. Ни в какой детдом. Никаких приютов. Будем вместе. Как были. Только теперь — без неё.
Коля поднял голову:
— А нас не разлучат?
— Не разлучат, — сказала Настя. — Я не дам.
Ей было тринадцать. Но в этот момент она стала взрослой.
Начались дни — долгие, тяжёлые, как сон в болезни.
Настя вставала в пять утра. Топила печь. Варила кашу — из того, что было. Овсянка, пшено, иногда гречка. Молоко — спасибо соседке тёте Клаве, приносила литр через день от своей козы. Настя не просила — тётя Клава сама приносила. Молча ставила банку на крыльцо, крестилась и уходила. Денег не брала.
Днём Настя ходила в школу. Через день. Потому что каждый день не получалось — то Вовка заболеет, то дров нет, то на очереди в сельсовет надо, выбивать пособие. Она училась в седьмом классе. Учителя смотрели с жалостью. Никто не ругал за пропуски. Понимали.
После школы — дом. Проверить уроки у Коли и близнецов. Потом — стирка. Потом — огород. Картошка ещё с прошлого года осталась, но надо было сажать новую. Настя сама вскопала грядки. Коля помогал. Близнецы таскали воду. Вовка сидел на траве и смотрел.
Вечером — ужин. Всё та же каша. Иногда яйца — куры пока неслись, три штуки, старые, ещё материны. Настя экономила каждую крошку. Знала: если кончится — помощи ждать неоткуда.
Ночью, когда дети засыпали, Настя садилась у окна. Плакать не позволяла себе. Просто сидела и смотрела в темноту. Иногда губы шептали: «Мамка, мамка… зачем же ты так?» Но вслух — никогда. Не хотела, чтобы младшие слышали.
Через месяц приехала опека.
Две женщины из района. В одинаковых серых пальто. С портфелями. С бумагами. Одна — постарше, полная, с властным голосом. Вторая — помоложе, молчаливая, с испуганными глазами. Они вошли в дом и огляделись.
— Так, — сказала старшая. — Значит, пятеро. Старшей — тринадцать. Так не положено. По закону — не положено. Несовершеннолетняя не может быть опекуном. Детей надо распределить. Кого — в детский дом. Кого — в приёмную семью.
Настя стояла у печки. Руки в муке — она как раз лепила лепёшки из остатков муки с водой. За её спиной притихли Коля, Маша, Саша. Вовку она взяла на руки.
— Не дам, — сказала она тихо.
— Что? — старшая поправила очки. — Девочка, ты пойми. Это для вашего же блага. Ты не справишься. У тебя силёнок не хватит. А мы обязаны. По закону.
— Не дам, — повторила Настя громче. — Это мои братья. Это моя сестра. Мы — семья. Вы можете нас разлучить только через мой труп.
Старшая вздохнула:
— Не говори глупостей. Мы вызовем милицию.
— Вызывайте, — сказала Настя. — Я не боюсь.
Женщины переглянулись. Потом старшая кивнула младшей, и они вышли на крыльцо — совещаться.
Настя не стала ждать. Она накинула на Вовку одеяло, взяла за руку Машу, шепнула Коле:
— Уводи Сашу. Через огород. В лес. К старому шалашу. Знаешь где? Там ждите. Я приду.
— А ты?
— А я останусь. Мне с ними говорить.
Коля кивнул. Схватил Сашу и Машу, и трое выскользнули через заднюю дверь огородами в сторону леса.
Настя с Вовкой на руках осталась одна. Ждала.
Женщины вернулись в дом. Увидели, что детей меньше. Старшая нахмурилась:
— Где остальные?
— Ушли, — спокойно сказала Настя. — Далеко. Не найдёте. Я знаю эту тайгу с рождения. Вы — нет. Можете вызывать кого угодно. Пока будете искать, я слово скажу. А может, и не одно.
И она заговорила. Не кричала. Не плакала. Просто говорила. Как взрослая. Как равная.
— Вы думаете, что мы вам — бумажки? Пятеро галочек в отчёте? Кого — туда, кого — сюда. А мы — живые. Мы с Колей вдвоём печь топим. Маша с Сашей воду носят. Вовка уже сам ложку держит. Мы справляемся. Мы уже два месяца справляемся. Без мамки. Без вас. Без всех. Я уроки делаю, и Колю заставляю, и двойняшек. Я огород вскопала. Я картошку посадила. Я не сплю ночами — думаю, где взять денег на муку. Я мамку заменила. Я — мамка теперь. Понимаете? Худая мамка. Тринадцатилетняя. Но — мамка.
Она перевела дух. Прижала Вовку крепче. Он спал у неё на плече, не просыпаясь.
— Вы нас разлучите — и что? Кому лучше будет? Мне? Ему? — она кивнула на Вовку. — Ему три года. Он без меня уснёт? Он без меня будет звать «мама», а никто не придёт? Вы об этом подумали?
Старшая молчала. Младшая опустила глаза — у неё на ресницах блестели слёзы.
— И ещё, — добавила Настя. — У меня есть просьба. Вернее, предложение. Давайте я вам буду писать. Каждый месяц. Отчёт. Как мы живём. Что едим. Какие оценки у Коли. Сколько Вовка весит. Я буду писать. А вы будете знать, что мы справляемся. И не будете нас разлучать. Договорились?
Старшая сняла очки. Протёрла. Снова надела. Долго смотрела на Настю. На босые ноги. На руки в муке. На спящего ребёнка. На пустые бутылки в углу, которые Настя ещё не успела вынести.
— Ладно, — сказала она. — Пока оставим. При условии — я приезжаю раз в месяц. Лично. С проверкой. Если увижу хоть намёк на то, что дети голодные, грязные, больные, — заберу всех. Поняла?
Настя кивнула.
— И ещё, — старшая достала из портфеля деньги. — Это пособие. За два месяца. Мать ваша не получала. Пропивала. Теперь будешь получать ты. По доверенности. Оформим.
Она положила деньги на стол. Настя посмотрела на купюры. И впервые за всё время у неё на глазах показались слёзы.
— Спасибо, — сказала она. — Я не подведу.
Женщины уехали. Настя вышла на крыльцо и свистнула — условный сигнал. Через пять минут из леса показались Коля, Маша и Саша. Шли быстро, запыхавшиеся. Маша споткнулась, но не плакала — терпела.
— Не забрали? — спросил Коля.
— Не забрали, — сказала Настя. — И не заберут. Я договорилась.
— Как?
— По-взрослому.
Она обняла всех троих разом. Прижала к себе. И сказала:
— Всё. Идите в дом. Сейчас ужинать будем. И завтра — в школу. Всем. Без пропусков. Мы теперь не просто семья. Мы теперь — подотчётная семья. Поняли?
Дети не поняли. Но кивнули. Пошли в дом.
А Настя ещё постояла на крыльце. Посмотрела на небо. На серые облака. На тёмную полоску леса. Где-то там, в чаще, она знала каждое дерево. Каждую тропку. Каждый ручей. Эта земля была её кормилицей — грибы, ягоды, рыба в реке. Тайга не предавала. Тайга давала шанс.
— Ничего, мамка, — сказала она тихо. — Мы справимся. Ты не справилась — а мы справимся. Честное слово.
И ушла в дом.
Прошло двенадцать лет.
Настя стала взрослой. Не сразу. Медленно. Через бессонные ночи и мозоли на руках. Через десятки писем-отчётов в опеку. Через школьные собрания, где она сидела за партой — маленькая, худенькая — и выслушивала замечания про успеваемость Коли и драки Саши. Через Вовкину ветрянку и Машины двойки по математике. Через всё прошла.
В девятнадцать она получила аттестат — вечерняя школа, с грехом пополам, но получила. Поступила в техникум в райцентре. На бухгалтера. Ездила на автобусе. Возвращалась поздно. Дети были уже большие — Коля оканчивал школу, близнецы перешли в восьмой, Вовка — в четвёртый. Дом держался.
В двадцать пять Настя вернулась в деревню уже с дипломом. Устроилась в сельсовет. Платёжки, отчёты, бюджеты — она считала быстро, без ошибок. Председатель нарадоваться не мог.
А дома — дети выросли. Коля уехал в областной центр, поступил в технический. Саша — в армии. Маша — в медицинском, на медсестру. Вовка — десятиклассник, спортсмен, лыжник.
И вот однажды, сидя на кухне в старом доме, где теперь жила одна — дети разъехались, — Настя вдруг заплакала. Не от горя. От счастья. От того, что справилась. От того, что не дала разлучить. От того, что Вовка звонит ей и говорит: «Насть, я на соревнованиях первое место взял!» И называет её Настей. Не мамой. Просто Настей. Но в голосе — столько любви.
Она взяла старую коробку из-под сахара. Там лежали отчёты. Копии. За каждый месяц. Двенадцать лет. Сто сорок четыре листка. Она перебирала их, как старые фотографии. «Коля получил пятёрку по математике». «Маша и Саша болели, температура, вызывали фельдшера». «Вовка научился читать. Первая книга — сказки». «Куры перестали нестись, купили новых, три штуки». «Я поступила в техникум». «Я получила диплом». «Я справилась».
Последний отчёт был написан год назад. Всего одна строчка: «Дети выросли. Задание выполнено. Отчёт закрываю».
Настя сложила листки обратно. Закрыла коробку. И улыбнулась. Потому что знала: мамка, где бы она ни была, — видела. И, может быть, впервые за всё время — простила себя.
Осенью того же года Настя вышла замуж. За простого мужика. Местного. Фермера. Он был старше её на пять лет. Вдовец. Спокойный. Надёжный. Когда он сделал предложение, Настя сказала:
— У меня приданое — коробка с отчётами. И четверо детей. Правда, они уже большие. Но всё равно — мои. Навсегда.
— Я знаю, — сказал он. — Я потому и иду свататься. Что ты — такая. Другой не надо.
И она согласилась.
На свадьбу приехали все. Коля — из города. Саша — из части, в парадной форме. Маша — с медицинского, с букетом. Вовка — с медалью. Сидели за столом — шумные, большие, красивые. А Настя смотрела на них и думала: «Вот ради этого. Ради этого всё».
Вечером, когда гости разошлись, Настя вышла на крыльцо. Теперь у дома был новый забор. Новые наличники. Новое крыльцо. А небо — всё то же. Серое. Осеннее. Коми небо. И лес — всё тот же.
— Спасибо, тайга, — сказала она тихо. — Выкормила.
И заплакала. Но уже не скрываясь. Потому что теперь можно. Теперь — всё.
