— Тамара, скажи мне по совести. Чемодан я ей должна дать или нет?
Анна Викторовна стояла у большого котла и мешала гречку. Не обернулась, голоса не повысила. Только половник стучал о края чаще, чем нужно.
— Какой чемодан? — Тамара вытерла руки о фартук. — Погоди, это ты про Оксану?
— Про неё, про кого же ещё. Вчера вечером пришла, села на мою новую табуретку, она ещё клеем пахнет, и говорит, Аня, дай свой большой, синий, на колёсиках. Мне на море лететь, а мой маленький не закрывается.
— Так она же тебя залила! — Тамара опустилась на ящик с капустой. — Ты мне фотографии показывала, я до сих пор вижу этот потолок.
— Вот именно. И ни копейки не заплатила.
— Как не заплатила?
— Сказала, что с родни за протечку денег не берут. Так и сказала, Тамара, глядя мне в глаза. А потом попросила кошку покормить, пока она загорать будет. И ещё часть Серёжиной премии.
— Премии? — Тамара подняла брови.
— На путёвку. Он ей будто бы обещал.
За окошком раздачи звякнули тарелки. Первоклашки ещё не разошлись, и кто то из них громко требовал добавки компота. Тамара помолчала, потом спросила тише.
— И что ты ей ответила?
— Сказала, подумаю. Полночи просидела на кухне. Кругом разводы, пахнет сыростью, а я сижу и думаю, неужели я правда такая жадная. Свои же люди. Родственные отношения. Валентина Петровна уже вторую неделю смотрит на меня так, будто я ей чашку разбила.
Тамара встала, мягко забрала у неё половник и перевернула гречку сама.
— Я вот по телевизору слышала, там психолог рассказывала про границы в семье. Что свои и чужие, это не про то, кому можно сесть тебе на шею. Свои, это те, кто тебя бережёт.
— Это по телевизору, — вздохнула Анна. — А мне завтра Валентина Петровна опять придёт.
— С ключом?
— С ключом. Серёжа ей дал запасной, ещё когда мы к моей сестре картошку копать уезжали. Цветы поливать. Так он у неё и остался.
— Ну, рассказывай с начала, — сказала Тамара. — Я должна понять всё целиком, а то посоветую не то.
Анна посмотрела на свои руки. Красные, в мелких трещинках от горячей воды. Она начала с тетради.
Три года назад она купила в магазине у дома зелёную тетрадь в клетку за двадцать три рубля и расчертила первую страницу. Слева писала, сколько отложила за месяц. Справа, на что. Зарплата в школьной столовой небольшая, поэтому справа часто стояли слова вроде «лишняя смена» или «банки». Каждое лето она вставала в пять утра, шла на огород, потом выносила к калитке вёдра с огурцами, кабачки, смородину, пучки укропа. Соседки покупали и ворчали, что дорого. Анна не спорила, просто взвешивала.
Серёжа в это время сидел на вахте за тысячу километров, присылал деньги и говорил по телефону одно и то же. Аня, не надорвись. Она и не надрывалась. Она считала.
Кухня им досталась старая. Ящики перекошены, дверцы не закрывались, проводка в стенах алюминиевая и тёплая на ощупь, двери разбухли, а на потолке ещё с давних времён жёлтели разводы. Хватит, решила она однажды, хочу один раз в жизни пожить как человек.
В конце августа тетрадь закрылась. Пришли мастера, бригадир Николай, спокойный, с карандашом за ухом. Вскрыли стены, заменили проводку, натянули потолок, повесили двери цвета светлого дуба, поклеили обои с мелкой зелёной веточкой. Гарнитур привезли из мебельной мастерской «Домовой лад», цвета топлёного молока, с широкими ящиками, которые закрывались сами, тихо, как вздох. Анна первый вечер просидела на кухне одна, гладила ладонью столешницу и боялась поставить на неё чашку.
Свекровь, Валентина Петровна, пришла смотреть на третий день. Ей семьдесят четыре, она в платке, с сумкой пирожков. Обошла кухню, потрогала дверцы и сказала.
— Хорошо живёшь, Аня.
— Стараемся, Валентина Петровна.
— Ну и слава богу. Оксанке бы так. Она у нас девочка неприкаянная.
Девочке было тридцать восемь. Она жила этажом выше, работала администратором в конторе по продаже окон и считала, что жизнь должна идти как в рекламе. Она постояла в дверях кухни, поцокала языком.
— Ой, красота какая. Вот бы мне кто такое сделал.
Анна тогда улыбнулась. Она ещё не знала, что эта фраза окажется самой точной из всех, что Оксана говорила.
Через девять дней после того, как мастера унесли последний мешок мусора, Анна возвращалась со смены. Было половина пятого, в сумке лежали две булочки для Серёжиных звонков, чтобы было что пожевать, пока разговариваешь. Она поднялась на свой этаж и остановилась. По ступенькам вниз бежал тонкий ручеёк. Сначала она подумала, что кто то из соседей разлил ведро. Потом услышала звук. Сверху, из стен, гудело и булькало, будто в доме кто то тихо кипел.
Она открыла дверь ключом и замерла на пороге.
В прихожей стояла вода. Не лужа, а вода, по щиколотку, мутная, с плавающими кусками белой штукатурки. С нового потолка падали капли, потом толстые струи, прямо на дверь цвета светлого дуба, которая уже вздулась и разошлась по шву. Обои с зелёной веточкой висели пузырями, как мокрая бумага. А из кухни доносился тихий треск.
Анна вспомнила, что говорил Серёжа. Если вода и проводка, первым делом свет. Она подошла к щитку, не чувствуя ног, выключила все автоматы подряд и только потом пошла на кухню.
Гарнитур стоял в воде. Нижние ящики разбухли и не закрывались, на столешнице расползалось тёмное пятно, дверца шкафа над мойкой отошла и висела на одной петле. Потолок провис и тяжело покачивался, как мокрое бельё на верёвке. Анна дотронулась до стены, и обои остались в её руке.
Она не закричала. Она сняла туфли, поставила их на подоконник и начала вычерпывать воду кастрюлей. Потому что руки надо было чем то занять.
Наверх она поднялась через час. Дверь Оксаны была закрыта. На лестничной площадке сидел незнакомый мужчина в кепке, с красным ведром.
— Вы хозяйка снизу? — спросил он виновато. — Там переходник не выдержал. Я говорил, надо другой ставить, а она, дескать, этот дешёвый, берёт, чего там. Я только подтянул и пошёл покурить, я же не знал…
— А Оксана где?
— Уехала. Говорит, в парикмахерскую, у неё запись. Сказала, я сам разберусь.
Анна позвонила ей. Телефон долго гудел, потом Оксана ответила шёпотом, на фоне играла музыка и шуршал фен.
— Ань, я не могу, у меня окрашивание, мне нельзя перебивать. Потом, ладно?
И отключилась.
Вечером Оксана пришла сама. С новой причёской, золотистой, в тапочках с помпонами, будто к соседке за солью. Остановилась в прихожей, оглядела воду, которую Анна уже сгребла в углы, и вздохнула.
— Ну надо же. Бывает.
Анна стояла посреди кухни с тряпкой. Мокрые рукава были закатаны выше локтей.
— Оксана, ты мастера откуда взяла?
— С объявления. Он недорого берёт.
— А переходник сама покупала?
— Ну да. Какая разница. Аня, что ты на меня так смотришь? Я же не нарочно.
— Я знаю, что не нарочно. Только вот это всё, — Анна повела рукой на потолок, на ящики, на оборванные обои, — три года я копила.
— Ой, ну не начинай, — Оксана сморщила нос. — Страховка у тебя есть?
— Нет.
— Ну вот. Сама виновата тогда, надо было страховать. А я что могу? Я человек простой, у меня денег лишних нет, у меня отпуск скоро. Аня, мы же родня. С родни за такое денег не берут. Что ты как чужая?
Слова легли на мокрый пол и остались лежать. Анна почувствовала, как внутри что то холодное и тяжёлое опустилось на самое дно. Она не нашлась что ответить. Она молча подняла тряпку и выжала её в ведро.
— Тебе нужно будет показать вещи оценщику, — сказала она наконец. — И управляющая компания составит акт. Это называется ответственность за вред. Я в интернете прочитала.
— Фу, — Оксана сделала лицо, будто съела лимон. — Какие слова. Аня, ты прямо как чужая тётка. Бумажки, акты. Мы же не в суде.
— А где мы?
— Мы в семье, — сказала Оксана с такой лёгкостью, будто объясняла очевидное. И ушла наверх, оставив на новом линолеуме влажные следы с помпонами.
Ночью Анна не спала. Лежала в комнате, которая единственная осталась сухой, и слушала, как в кухне капает. Кап. Кап. Три года, по капле.
Утром, ещё до смены, в дверь повернулся ключ. Анна вышла в коридор в халате и увидела Валентину Петровну. Свекровь аккуратно закрыла за собой дверь, поставила сумку на скамейку и посмотрела на потолок.
— Господи, — сказала она. — Горе то какое.
— Валентина Петровна, вы почему без звонка? Я могла быть не одета.
— А что я, чужая? Ключ у меня есть, я мать твоему мужу. Пришла помочь.
Она прошла на кухню, отодвинула мокрый табурет, села на другой и достала пирожки. Развернула полотенце. Запахло капустой и тёплым тестом, и Анне вдруг так захотелось плакать, что она отвернулась к окну.
— Сядь, Аня. Поговорить надо.
Анна села. Свекровь складывала и раскладывала уголок полотенца, пальцы у неё были тонкие, с узловатыми суставами. Она долго смотрела на этот уголок, а потом заговорила тихо, будто боялась, что стены услышат.
— Оксанка вчера у меня была, плакала. Она ведь не со зла. Она молодая ещё, глупая. Ей на море надо, у неё нервы. Она одна, понимаешь? Мужа нет, детей нет. Я старая, мне недолго осталось. А вы с Серёжей вдвоём, вы друг у друга есть. Вы богатые.
— Мы богатые? — Анна рассмеялась, но коротко. — Валентина Петровна, у меня гарнитур на два пальца вздулся.
— Дело поправимое. А сестра у человека одна. Не порти ты семейные отношения из за этого, ну прошу. Подумай, что люди скажут. Что Анна с родней судится. Из за дверей! Что Серёжа подумает?
— Серёжа ещё ничего не знает.
— Вот и не надо ему знать лишнего. Он там на работе, у него голова другим занята. Ты сама реши, по женски, по мудрому. Прости ей, и всё. Она потом сама вам спасибо скажет.
Слово «простить» зацепилось у Анны в горле. Она смотрела на свекровь и видела, что та сама не верит в то, что говорит. Что она просто очень хочет, чтобы в доме был мир. Любой мир. Даже такой, где платит одна.
— Валентина Петровна, а кто мне простит? — спросила Анна. — Три года моих утренних вёдер?
— Господи, да что ты считаешь всё! — свекровь всплеснула руками. — Деньги дело наживное!
— Да не наживное. Мной нажитое.
Они замолчали. Свекровь допила чай, оставила три пирожка на блюдце и ушла, поправляя платок. Ключ в замке повернулся тихо, по хозяйски. Анна стояла на кухне и думала, что вот сейчас ей показалось, что её в этом доме не спросили. Ни в тот раз, ни в этот. А спросили только, простит ли.
Следующие дни прошли как в тумане, только не в густом, а в липком. Приходил оценщик в сером пиджаке и долго мерил рулеткой стены. Приходила женщина из управляющей компании, составила акт, назвала причину. Самовольная замена соединения жильцом квартиры сверху. Анна читала бумагу и пальцем водила по строчкам, будто проверяла, не обман ли. Оценщик назвал сумму. Триста десять тысяч. Анна присела на корточки в прихожей, потому что ноги не держали.
Оксана тем временем заходила каждый день. Не извиняться. Она заходила забрать пакеты, которые будто случайно оставляла у Анны в холодильнике, взять соль, спросить, нет ли у Анны запасных батареек для фена. Через неделю она села на ту самую табуретку.
— Аня, я вот что подумала. Чемодан у тебя синий, большой. Он тебе всё равно не нужен, ты никуда не ездишь. Дашь на десять дней?
— Он мне нужен.
— Для чего? Картошку возить?
— Хоть бы и картошку.
— Ой, какая ты стала. Ладно. Тогда насчёт кошки. Маркиза у меня нежная, по чужим людям не любит. Ты её покормишь два раза в день, ну и лоток. Мне же улетать на десять дней.
— Оксана, у меня потолок на голове.
— Ну так мастера придут, не ты же сама будешь. И ещё. Серёжа получил премию, мне мама сказала. Он обещал на мою путёвку подкинуть. Ты ему передай, чтобы перевёл, а то у меня оплата послезавтра.
Анна смотрела, как Оксана рассматривает свой маникюр, и понимала. Эта женщина искренне не видит. Для неё в мире есть те, кто даёт, и те, кому дают. И Анна всю жизнь значилась в первых.
— Я подумаю, — сказала Анна. Не потому, что собиралась. Просто не нашла силы сказать иначе.
Ночью она достала зелёную тетрадь и открыла на первой странице. Строчки, цифры, слова. «Вторая смена». «Банки». «Не покупала сапоги». Она провела пальцем по каждой строке, и вдруг ей показалось, что она видит в этой тетради не себя, а какую то чужую женщину, которой ужасно трудно отказать. Потому что она сама себе никогда не отказывала только в одном. В том, чтобы быть удобной.
— Ну и где в этой тетради Оксана? — спросила она вслух у пустой кухни. — А нету. Ни строчки. Только я.
Это было первое, что тихонько щёлкнуло внутри. Как защёлка на новом ящике.
В пятницу, за пять дней до вылета Оксаны, Анна пришла со смены и услышала из квартиры голоса. Она остановилась с ключом в руке. Дверь открыли изнутри.
На пороге стояла Валентина Петровна с красными глазами. А за её спиной, в прихожей, на мокром, ещё не высохшем полу, стояли вещи. Большая спортивная сумка, три пакета с кошачьим кормом, лоток в целлофане, клетка переноска, из которой кто то обиженно мяукал, и ещё пакет с чем то мягким. Рядом на табуретке сидела Оксана и красила ногти. Лак для ногтей, тот самый, острый, Анна узнала запах на всю прихожую.
— Мы подумали, — сказала свекровь, — что ты согласилась. Оксанка занесла кошку на пробу, чтобы привыкла. И сумку тоже, чтобы потом не носить. Ты же всё равно дома.
— Я работаю, — тихо сказала Анна.
— Ну ты же вечером дома.
— А чьи это вещи?
— Оксанины, чьи же. Тут её летние сарафаны, купальники, шляпа. Я подумала, пусть у тебя лежат, а то в её квартире сыро. Ты же понимаешь, ей к поездке готовиться надо.
— У неё сыро?
— Ну немного. После ремонта сантехники.
— А у меня нет?
Свекровь запнулась. Оксана оторвалась от ногтей.
— Аня, ты чего завелась? Ты же всё равно дома сидишь. Вот и посидишь с Маркизой. Мы ведь не просим много.
В этот момент Анна почувствовала, как что то в ней встало на своё место. Не вскипело, не взорвалось. Именно встало. Как гвоздь, который наконец попал в шляпку.
Она поставила сумку на пол. Прошла в прихожую. Взяла за ручки спортивную сумку с сарафанами, вынесла на площадку, поставила у чужой двери. Вернулась, взяла пакеты с кормом. Потом лоток. Потом пакет с мягким, оказавшийся халатом. Оксана вскочила.
— Ты что делаешь?
— Освобождаю прихожую.
— Мама! Мама, она что творит?
— Анечка, — свекровь прижала платок к груди. — Аня, ты опомнись. Это же Оксана!
— Знаю, что Оксана. Потому и выношу.
Она взяла переноску с кошкой, присела, заглянула в проволочную дверцу. Маркиза, рыже серая, с белым пятном на груди, смотрела с той особой кошачьей обидой, будто тоже не выбирала родственников. Анна тихо сказала кошке.
— Ты не виновата, я знаю.
Потом она встала, подошла к Оксане и отдала ей переноску в руки.
— Бери. Она твоя. Кормить будешь сама. И чемодан я тебе не дам. Он мой. Мне его три года назад Серёжа привёз с вахты, мне он дорог. Купи себе новый, раз на море едешь.
— Ты с ума сошла! — взвизгнула Оксана. — У меня денег нет!
— А на парикмахерскую были.
— Это другое!
— Нет, Оксана, не другое. Это то же самое.
Оксана схватила лак, закрутила крышечку так, что скрипнуло. Потом взялась за сумку на площадке, и Анна, которой в этот миг показалось, что она всё делает правильно и одновременно что сейчас упадёт, повернулась к свекрови и протянула руку ладонью вверх.
— Валентина Петровна. Ключ.
Старая женщина смотрела на её ладонь, как смотрят на что то не очень понятное. Губы у неё дрогнули. Она полезла в карман кофты, достала связку, сняла с кольца один ключ, медный, потёртый. Положила в Аннину ладонь.
— Ты меня выгоняешь? — спросила она тихо.
— Нет. Я просто хочу, чтобы в мой дом заходили, когда я дома. И когда я сама позвала. Это не обида. Это порядок.
— Я мать твоего мужа.
— Мать моего мужа может позвонить и прийти в гости. Хоть каждый день. Я буду рада. А ключ я возьму.
Валентина Петровна кивнула, не глядя. Взяла сумку, вышла на площадку. Оксана уже стояла там с переноской и смотрела на Анну так, как смотрят на человека, который неожиданно перестал быть мебелью.
— Ты пожалеешь, — сказала она.
— Может быть, — ответила Анна. — Но не сегодня.
И закрыла дверь. Постояла, прислонившись к ней спиной. Руки у неё дрожали, зато в груди было просторно, как будто там открыли форточку. Из за двери слышались быстрые шаги, потом хлопнула дверь этажом выше, потом ещё раз.
Позвонила она в тот же вечер, когда у Серёжи на вахте включили связь. Слышно было плохо, в трубке потрескивало, но голос был его, усталый и тёплый.
— Анька, привет. Ну что там у тебя? Мама звонила, говорит, ты с Оксаной поругалась.
— Я не ругалась. Я вынесла её сумки.
— Какие сумки?
— Те, что она принесла ко мне вместе с кошкой, чтобы я за ней ухаживала, пока она на море. Серёжа, ты ведь знаешь про протечку?
— Мама что то говорила. Что вода где то была.
— Где то. Серёжа, у нас в кухне нет ни одного целого шкафа. В прихожей вспучились двери. Проводку надо делать заново, потому что она вся промокла. Потолок снимать. Триста десять тысяч, это по оценке.
В трубке стало тихо. Потом треск.
— Подожди. Как триста десять? А Оксана что?
— Сказала, что с родни за такое деньги не берут.
— Что?
— Так и сказала. И ещё попросила твою премию на путёвку. Сказала, что ты ей обещал.
— Я говорил, что подумаю, — медленно сказал Серёжа. — Это было до… Аня, а почему ты мне сразу не сказала?
— Потому что мама просила не расстраивать тебя. Говорила, у тебя голова другим занята.
В трубке что то стукнуло, будто он поставил кружку. Голос стал глуше, тяжелее.
— Анечка, ты сама всё это терпела? Всё это время?
— Терпела.
— Я ведь думал, ну сестра же. Ну не со зла она, ну разберёмся. Я не понимал, что у тебя столько всего сгорело… нет, не сгорело, вздулось. Я не понимал, что это твои три года. Ты же каждый вечер в огороде пропадала. Я видел. Я просто не думал, что оно вот так рухнет.
— Оно не рухнуло. Оно промокло.
Он усмехнулся грустно, и ей стало теплее.
— Слушай меня, Аня. Эти деньги, мою премию, девяносто тысяч, я хотел отдать Оксане. Забудь. Они идут на ремонт. Весь остальной долг пусть Оксана отдаёт сама, из своих отпускных. И ещё. Я каждый месяц переводил ей на коммуналку, потому что у неё то не хватало. С этого месяца я перевожу тебе. Будем платить в нашу общую кассу, а не в её сумку. Ты права, понимаешь?
— Понимаю.
— И ключ, который мама держала, правильно ты забрала. Давно надо было. Я сам дурак, отдал и забыл. Скажи им всем, что я так решил. Скажи, что Серёжа так решил, ему на вахте виднее.
— Скажу.
— Я тебя люблю, Аня. Прости, что я тебя одну оставил с этим.
Она сидела на единственном сухом стуле, держала телефон у уха и не знала, что ответить. Потом сказала просто.
— Береги себя. Приезжай живой.
— Вернусь. Через три недели.
Он положил трубку. Анна сидела ещё долго. На столе лежала зелёная тетрадь. Она открыла последнюю страницу, взяла карандаш и приписала сверху одну строчку. «Серёжа».
Оксана пришла в субботу утром. Не звонила, не писала. Просто стукнула в дверь кулаком, один раз, как стучат на скотный двор. Анна открыла в рабочем халате, с тряпкой в руке. Она уже разбирала нижние ящики.
— Ну что, довольна? — Оксана шагнула вперёд, не переступая порога. — Мама плачет, мама лежит с давлением, мама пьёт валерьянку литрами. Тебе семья нужна или нет?
— Нужна, — сказала Анна. — Только без счёта на меня одну.
— Какой счёт? Что ты выдумываешь?
— Триста десять тысяч, Оксана. Серёжина премия закроет девяносто. Остаётся двести двадцать. Эти деньги отдашь ты.
Оксана рассмеялась, высоко, неестественно.
— Ты шутишь? Откуда у меня двести двадцать? У меня путёвка, я её уже оплатила.
— Тогда путёвку придётся отложить. У тебя в конторе отпускные начислены, я слышала от мамы. Отдашь из них.
— Не отдам!
— Отдашь, — спокойно сказала Анна. — Потому что, если не отдашь, я подам в суд. Все документы есть. Акт управляющей компании, оценка, фотографии, свидетель, мастер, который сам признался. Суд не спрашивает, родня или не родня. Суд спрашивает, кто виноват. И Серёжа переводить тебе на коммуналку больше не будет. Он сам так решил.
— Он бы не…
— Позвони ему.
Оксана достала телефон. Руки у неё чуть дрожали, и Анна это заметила. Но не пожалела. Пожалеть она себя пожалела раньше, давно, и этого хватило.
Оксана отошла к лестничному окну, говорила негромко, потом громче. Из телефона доносился глухой мужской голос, ровный, как удар лопаты. Через несколько минут она вернулась. Лицо пошло пятнами.
— Он сказал, что я потребительница, — выговорила она. — Что я всю жизнь беру и не отдаю.
— Он так сказал?
— Хуже сказал. Что я в тридцать восемь лет ведусь как маленькая. Аня, да что с вами со всеми?
— Ничего. Просто мы перестали платить за твои красивые глаза.
Оксана побелела, потом покраснела, потом села на ступеньку. Анна смотрела на неё и впервые видела не сестру мужа, не вечную девочку, а обычную женщину, которая очень долго жила так, что ей всё сходило с рук. Только жалости в этом взгляде почему то не появилось. Была усталая ясность.
— Пойми, — сказала Анна, и сама удивилась, как мягко звучит её голос. — Я не против тебя. Я за свой дом. Ты ведь тоже когда нибудь захочешь, чтобы твой дом никто не залил. Вот и я хочу.
Оксана не ответила. На следующий день она всё таки принесла деньги. Не сама, через маму, в конверте. Двести двадцать тысяч, пачкой, перетянутой резинкой. Валентина Петровна передала конверт в дверях, не заходя, и сказала только одно слово.
— Вот.
— Спасибо, — сказала Анна.
— Не за что, — вздохнула свекровь и пошла вниз по лестнице, держась за перила обеими руками.
Путёвку Оксане вернули не полностью. Что то удержали за отказ, что то пропало. Анна узнала об этом только через соседку с четвёртого этажа, Нину Фёдоровну, которая знала всё про всех и сообщала это со вкусом.
Ремонт шёл две недели. Николай приехал с бригадой в тот же понедельник, обошёл кухню, поцокал языком, достал из за уха карандаш.
— Ничего, Анна Викторовна, — сказал он. — Стены у вас хорошие, просто обои переклеить. Проводку заменим на новую, уже сухую. Гарнитур мастерская переделает по гарантии, а виновника, как я понимаю, вы нашли.
— Нашла.
— Ну и ладно. Главное, дом на месте.
Мастера работали быстро. Сняли потолок, высушили стены, пустили тёплый воздух. Анна приходила со смены и вдыхала запах свежей шпаклёвки, как запах хлеба. Двери поставили новые, цвета светлого дуба, теперь с резиновыми уплотнителями. Мебельщики из «Домового лада» привезли новые фасады и навесили так, что они закрывались сами. Потом Николай пришёл с последним рулоном обоев, поклеил веточку к веточке.
В последний вечер Анна сидела в чистой кухне, пила чай из любимой кружки и думала, как легко всё чинится, когда за дело берутся без рассуждений. Вода уходит, стены сохнут. Труднее было со словами, которые остались от этой истории. Но и они понемногу высыхали.
В тот день, когда Оксане предстояло лететь, а она никуда не летела, Анна возвращалась с работы и увидела у подъезда сразу двух. Валентина Петровна сидела на лавочке в бежевом пальто, с пузырьком валерьянки в одной руке и ватой в другой, и нюхала то одно, то другое. А рядом, на ступеньке, сидела Оксана. Не в сарафане, не в шляпе, а в резиновых сапогах и старой куртке. Рядом с ней лежали лопата, грабли, секатор в чехле и ведро с совком. На коленях у неё в переноске сидела Маркиза.
— Это что такое? — спросила Анна, остановившись.
— Дача, — мрачно сказала Оксана. — Мама просила помочь. Копать георгины, закрывать розы, яблони обмотать. Дача у нас в сорока километрах, там ни моря, ни парикмахерской. Одни грядки.
— А кошка?
— Кошка со мной. Некому оставить. Одна тётя сказала, что кошек в таких случаях берут на дачу, там мыши.
— Мыши, — подтвердила Валентина Петровна и всхлипнула. — Мне ведь одной не справиться.
— Оксана, — сказала Анна. — Ты можешь взять Маркизу в электричку, там для животных надо билет.
— Знаю.
— Ну и хорошо, что знаешь.
Из подъезда вышла Тамара, с двумя сумками и пледом под мышкой. Подошла, встала рядом.
— Ну что, едем? Автобус через двадцать минут. Нас на турбазе ждут, баня уже протоплена.
— Едем, — сказала Анна и взяла у неё одну сумку.
Валентина Петровна поднялась со скамейки. Постояла, держась за её край. Лицо у неё было серое, усталое, но глаза смотрели прямо.
— Аня. Вы на сколько?
— На выходные.
— А вернёшься, зайдёшь ко мне? Я пирожков напеку.
— Зайду, Валентина Петровна. Только позвоню сначала.
— Позвони. — Старуха помолчала. — Обиды на тебя не держу. Но и ты на меня не держи.
— Посмотрим, с чем вы придёте, — тихо сказала Анна. — Я ведь никого не гоню. Просто хочу, чтобы ко мне заходили как в гости.
Оксана подняла голову. В её глазах мелькнуло что то, чего Анна раньше не замечала. То ли обида, то ли что то похожее на стыд, то ли просто усталость, как у человека, которому впервые велели нести собственную сумку.
— Аня, — сказала она. — А ты ключ от нашего с мамой подъезда, тот, что я тебе когда то давала, не потеряла?
— Не потеряла.
— Оставь у себя.
— Оставлю.
— Может, когда нибудь пригодится.
Анна посмотрела на неё, потом на Валентину Петровну, потом на Тамару, которая делала вид, что очень занята застёжкой на сумке. Автобус уже показался из за угла, жёлтый, шумный, с запотевшими окнами.
— Может, и пригодится, — сказала она. — Только в следующий раз, Оксана, с чемоданом приходи свой.
И пошла к остановке, не оглядываясь.
