Помолвку сыграли в ноябре.
Деревня стояла в сугробах. Печные дымы поднимались столбами. Лес — чёрный, голый, с белыми шапками на еловых лапах.
Гостей набилось — полный дом. Сергей и Алёна сидели рядом. Она — тонкая, светлая, в синем платье. Он — широкий, крепкий, в новой рубахе. Кольцо у неё на пальце — простое, серебряное, ещё бабкино. Сергей его полгода у матери выпрашивал. Мать не отдавала. А потом — отдала. «Бери. Лишь бы жена хорошая была».
Выпили. Пели. Плясали. Алёна смеялась. Сергей держал её за руку — не отпускал. Дружки кричали «горько». Целовались.
К полуночи гости разошлись. Алёна стояла на крыльце. Смотрела на звёзды. Они здесь, в глухой деревне, были крупные, яркие, как соль на чёрном бархате.
— Ты чего? — спросил Сергей. Подошёл сзади. Обнял.
— Ничего. Смотрю.
— Замёрзла?
— Нет.
— Устала?
— Нет. Просто… — Она запнулась. — Просто странно всё. Как будто не со мной.
— Привыкнешь, — он улыбнулся. — Свадьба весной. Белое платье тебе сошью. Или куплю. Хочешь — куплю?
— Хочу.
— Значит, купим.
Он поцеловал её в макушку. Она прижалась к нему. И — ни слова больше.
Через месяц она ушла.
Ушла тихо. Утром. В воскресенье.
Он пришёл — дверь заперта. Постучал. Молчание. Заглянул в окно. Пусто. На столе — записка. Подсвечником придавлена.
«Серёжа, прости. Я не могу. Не могу замуж. Не могу так. Я ухожу в монастырь. В Покровский. Не ищи. Прости. Алёна».
Он прочитал. Перечитал. Сел на крыльцо. Сидел час. Два. Не курил, не пил, не плакал. Просто сидел и смотрел под ноги. В грязь. В примёрзшую траву.
Потом встал. Пошёл домой. Матери ничего не сказал. Лёг. И лежал три дня.
Деревня гудела.
— Слыхали? Алёнка-то… в монастырь подалась!
— Да как же? Помолвка же была!
— Вот тебе и помолвка.
— Может, он её обидел?
— Серёга-то? Да он на неё молился.
— А может, порчу навели?
— Какую порчу? Девка с придурью. Всегда была странная.
Сергей всё слышал. Молчал.
Через неделю он поехал в монастырь.
Покровский монастырь стоял в глухом лесу. На холме, над замёрзшей рекой. Белые стены. Синие купола. Тишина — такая, что уши закладывало. Только ветер гудит да вороны кричат.
У ворот Сергея встретила монахиня. Старая. В чёрном. Глаза — острые, всё насквозь.
— Тебе чего?
— Алёна… Александра… — он не знал, как теперь её звать. — Девушка к вам пришла. Неделю назад. Мне бы… повидать.
— Нельзя. Она теперь послушница. С миром не общается.
— Я жених её.
— Был жених. Теперь у неё другой жених.
Сергей дёрнулся. Желваки заиграли.
— Вы хоть передайте… что приезжал. Что жду. Что… — Он осёкся. Достал свёрток. — Вот. Платье. Белое. Свадебное. Она хотела. Я купил. Пусть… пусть хоть посмотрит.
Монахиня взяла свёрток. Посмотрела на Сергея. Долго. И в глазах у неё что-то дрогнуло. То ли жалость. То ли понимание.
— Передам.
И закрыла ворота.
Сергей постоял. Развернулся. Пошёл к машине.
Сел. И заплакал. Первый раз за всю неделю.
Прошёл год.
Сергей работал. Рубил лес. Чинил лодки. Помогал матери. Жил — как все. Но что-то в нём сломалось. Какая-то пружина. Он перестал смеяться. Перестал ходить в гости. Вечерами сидел один. Смотрел в окно.
Девки на него заглядывались. Хороший парень. Дом есть. Руки золотые. Но он ни на кого не смотрел.
— Серёж, ну сколько можно? — спрашивала мать. — Она ж не вернётся.
— Я знаю.
— Так ты живи. Жизнь-то идёт.
— Я живу.
Но мать видела: не живёт. Ждёт.
Каждые полгода он ездил в монастырь. Всё та же монахиня. Всё тот же ответ: «Нельзя». Он оставлял гостинцы — пряники, мёд, тёплые носки. Иногда — письмо. Короткое. «Я жду. Серёжа».
Ответа не было.
Прошло два года.
Сергей постарел. Не лицом — душой. Глаза стали тусклые. Плечи опустились. Дом — некрашеный. Забор — покосился. Мать болела. Он за ней ходил. Сам. Никого не просил.
Однажды осенью он снова приехал в монастырь. Вышла та же монахиня. Увидела его. Вздохнула.
— Опять ты.
— Я.
— Нет её.
— Как нет?
— Уехала. В другой монастырь. Далеко. Куда — не скажу. Не велено.
Сергей стоял. Лист кленовый упал на плечо. Он не заметил.
— Когда?
— Весной ещё. Сказала: «Передайте Серёже — пусть не ждёт. Я за него молюсь. Каждый день. Но не вернусь. Никогда».
— Так и сказала? «Никогда»?
— Так и сказала.
Сергей кивнул. Медленно. Повернулся. Пошёл.
У ворот остановился.
— Матушка.
— Что?
— А платье? Белое? Она его видела?
Монахиня помолчала.
— Видела. Плакала. Но не взяла. У нас в келье лежит. Хочешь — забери.
— Нет, — сказал Сергей. — Оставьте. Может… может, ещё пригодится.
И уехал.
Прошёл третий год.
Сергей продал дом. Мать к тому времени умерла — тихо, во сне. Он остался один. Совсем.
Деревня провожала его молча. Кто осуждал. Кто жалел. Кто говорил: «Давно пора». Он не слушал. Погрузил вещи в старенький грузовик. Сел. Завёл мотор.
Перед отъездом — последний раз — съездил в монастырь.
Ворота были открыты. Служба шла. Пение доносилось — тихое, женское, стройное. Он вошёл во двор. Встал у стены. Смотрел на окна. Где-то там — её келья? Или уже нет? Она теперь далеко. В другом монастыре. Молится. За него. Каждый день.
Он постоял. Снял шапку. Перекрестился. И пошёл.
У ворот его догнала монахиня. Та же самая. Ещё старше. Совсем седая.
— Серёжа.
Он обернулся.
— Она велела передать… если придёшь.
— Что?
— «Спасибо за платье. И за всё. Я счастлива. Будь счастлив и ты».
Сергей улыбнулся. Трудно. Скупо. Но — улыбнулся.
— Передайте ей… ничего не надо. Просто… храни её Бог.
И уехал.
Он поселился далеко. В другом краю. Купил дом. Завёл собаку. Женился — через пять лет. На женщине простой, доброй, с ребёнком от первого брака. Воспитал сына. Построил баню. Посадил яблони.
Иногда, очень редко, он вспоминал Алёну. Доставал старую фотографию. Она в синем платье. Он в новой рубахе. Смеются. Помолвка.
Он не жалел. И не злился. Просто думал: «Странная штука жизнь. Я её ждал три года. А она меня — всю жизнь. Каждый день молилась. Это ведь тоже… любовь. Другая. Но любовь».
Фотографию он не выбросил. И платье, наверное, лежало в келье. Белое. Ненадёванное. Как обещание. Как молитва. Как то, что остаётся, когда всё остальное уходит.
