Она умерла в родильном доме райцентра. Сорок километров по грейдеру. Муж вёз её ночью на старой «Ниве» — схватки начались раньше срока, воды отошли. Она сидела на заднем сиденье, кусала губы и молчала. Он гнал, не разбирая дороги, и в свете фар мелькали сосны, столбы, лица перепуганных зайцев.
— Потерпи, Любаш. Потерпи. Скоро.
Она родила девочку. Крика младенца он не слышал — сидел в коридоре, сжимал кулаки, молился, хотя не умел молиться. В два часа ночи вышел врач. Усталый. С белым лицом. Сказал:
— Девочку спасли. А жену — нет. Кровотечение. Мы сделали всё, что могли.
Он не закричал. Не заплакал. Просто сел на пол и долго смотрел в одну точку. Стена была выкрашена зелёной краской. Краска облупилась. И он почему-то запомнил это навсегда: зелёная облупившаяся стена. И слово «нет». И дочь, которая выжила ценой матери.
Назвал её Аней. В честь бабушки.
Ему было двадцать восемь. Крепкий мужик. Тракторист. Мог бы жениться — вдовых невест в деревне хватало. Но он не женился. Сказал:
— У меня дочь. Ей мать никто не заменит. А мачеху я ей не дам.
И всё. И точка.
Поднимал один. Сам стирал пелёнки. Сам грел молоко. Сам вставал по ночам, когда Аня плакала. Соседки помогали — кто советом, кто делом. Ночами он сидел над кроваткой и шептал:
— Спи, дочка. Спи. Всё хорошо. Папа рядом.
Когда Аня пошла в школу, он устроился на две работы. Днём — в колхозе на тракторе. Вечером — на пилораме. Деньги копил. Не на себя — на дочь. Купить ей платье, как у городских. Отправить на экскурсию с классом, когда поедут. Нанять репетитора по английскому — Аня проявила способности, учительница хвалила.
— Анька моя в люди выйдет, — говорил он соседям. — Я для неё всё сделаю. Я ей и мать, и отец.
И делал. И был.
Аня росла. Хорошая девочка. Не капризная. Не ленивая. Училась на отлично. Английский ей давался легко — она щёлкала его, как семечки. В старших классах начала читать книжки на английском. Смотрела фильмы без перевода. Мечтала о чём-то большом. О чём-то дальнем.
Отец её мечту не понимал. Но поддерживал. Как умел.
— Хочешь в институт? Поступай. Я помогу.
И она поступила. В областной центр. На международные отношения. Уехала из деревни в семнадцать лет. Отец остался один.
Первые два года она приезжала на каждые каникулы. Потом — только на лето. Потом — только на Новый год. Потом стала звонить. Сперва каждый день. Потом раз в неделю. Потом раз в месяц.
Отец не жаловался. Он понимал: у дочери своя жизнь. Учёба. Подруги. Планы. Он сидел вечерами в пустом доме и перебирал старые фотографии. Их было немного. Люба — молодая, с косой, смеётся. Аня — в первом классе, с белыми бантами, испуганная и гордая. И он сам — молодой, с чёрными волосами, стоит у трактора, улыбается.
Куда ушла та жизнь? Куда ушли те годы?
На четвёртом курсе Аня позвонила и сказала:
— Пап, я замуж выхожу.
Он замолчал. Потом спросил:
— За кого?
— Его зовут Маркус. Он из Германии. Мы познакомились на стажировке. Он хороший. Очень.
Молчание. Долгое. Тишина в телефонной трубке тянулась, как резина.
— Пап, ты слышишь?
— Слышу. Когда свадьба?
— Через месяц. В Мюнхене. Пап, я хочу, чтобы ты приехал.
— Доча, я не думаю, что билеты мне по карману…
— Маркус все оплатит. Он очень хочет познакомиться с тобой.
Он не поехал. Документов не было. Загранпаспорта не было. Да и страшно. Чужая страна. Чужой язык. Чужие люди. Он сказал:
— Ты приезжай лучше. С мужем. Покажу ему наши места. Могилу матери.
— Пап, это дорого. И Маркус работает. Но мы обязательно. Когда-нибудь. Потом.
«Потом» не случилось.
Аня уехала в Германию. Сперва писала — короткие сообщения, один-два раза в неделю. Потом — раз в месяц. К Новому году. Ко дню рождения. С каждым годом — всё реже. С каждым годом — всё холоднее.
Он сидел в пустом доме и ждал.
Он ждал звонка. Ждал сообщения. Ждал, что однажды скрипнет калитка и войдёт она — его Аня, его дочка, его кровинушка. Но калитка не скрипела. Телефон молчал. Только соседка, тётя Вера, заходила иногда — проведать, принести пирожков, спросить, не надо ли чего.
— Как там Аня твоя? — спрашивала она.
— Хорошо, — отвечал он. — В Германии. У неё всё хорошо.
И отворачивался. Потому что глаза наливались слезой.
Однажды он не выдержал. Набрал её номер. Долго ждал. Гудки шли — длинные, чужие, не наши. Потом ответили. Женский голос. Немецкая речь. Он не понял ни слова. Сказал в трубку:
— Аня. Дочка. Это я. Папа.
Молчание. Потом — голос Ани, далёкий, приглушённый:
— Пап, я не могу говорить. У меня гости. Я перезвоню.
И положила трубку.
Он стоял с телефоном в руке и слушал короткие гудки. Потом сел на лавку. Долго сидел. Смотрел в стену. На стене висела фотография — Аня в выпускном платье. Улыбается. Красивая. Чужая.
Она не перезвонила. Ни через день. Ни через неделю. Ни через месяц.
Прошло ещё три года.
Он постарел. Сгорбился. Волосы стали белые. Руки начали дрожать. Но он всё ещё работал — на тракторе, на покосе, на дровах. Потому что без работы было нельзя. Без работы он бы просто лёг и умер. Работа держала. Держала мысль, что надо жить. Что, может, однажды — всё-таки — она приедет. И надо, чтобы дом был цел. Чтобы огород был вскопан. Чтобы печка топилась.
Однажды участковый привёз ему письмо. Из Германии. Он распечатал его дрожащими руками. Внутри — открытка. Глянцевая. С видом Мюнхена. И несколько строк по-русски:
«Папа, поздравляю с днём рождения. У меня всё хорошо. У нас родился сын, назвали Лукас. Приезжай, если сможешь. Аня».
Он прочитал. И заплакал. Впервые с тех пор, как умерла жена.
У него родился внук. А он даже не знал. Дочь не позвонила. Не написала, что беременна. Не позвала, когда рожала. Просто — открытка. На день рождения. Как чужому. Как дальнему родственнику.
Он сидел и плакал. И всё не мог понять: за что? Что он сделал не так? Почему дочь, ради которой он жил, ради которой он не женился, ради которой он вкалывал на двух работах, — почему она забыла его? Почему стала чужой?
Ответа не было. Тишина. Только часы тикают. Только ветер за окном.
Зимой он заболел. Простудился на покосе — снег чистил у сельсовета, продуло. Думал — пройдёт. Не прошло. Воспаление лёгких. Скорая из райцентра приехала через четыре часа. Он лежал в жару и бредил. Звал жену. Звал дочь. Хватал за руку медсестру — думал, это Аня.
— Аня! Дочка! Ты приехала!
— Тихо, дед. Тихо. Я не Аня. Я медсестра. Лежи спокойно.
В больнице он провёл три недели. Соседи звонили Ане — той самой, в Германию. Она не ответила. Потом ответил Маркус. Сказал, что Аня занята. Что у них ремонт. Что они соболезнуют. Что они перезвонят.
Не перезвонили.
Он вышел из больницы весной. Похудевший. Слабый. Вернулся в дом. Дом встретил его холодом и запустением. Он растопил печь. Сел у окна. И вдруг понял: он больше не ждёт.
Вот так. Раз — и перегорело.
Он больше не ждал звонка. Не ждал письма. Не ждал, что скрипнет калитка. Он понял: дочь — чужая. Она выбрала свою жизнь. Свою страну. Своего мужа. Своего сына. И в этой жизни для него места не нашлось.
И тогда он пошёл на могилу к жене. К Любе. К той, которая родила ему дочь и заплатила за это жизнью.
Могила заросла травой. Он поправил оградку. Положил цветы. Сел на скамеечку. И заговорил:
— Люба. Прости меня. Я дочь не уберёг. Вырастил — а она чужая. Уехала. Забыла. Ты бы тоже её не узнала. А может, и узнала бы. Матери всегда узнают. Даже чужих детей. А я — нет. Я не узнаю.
Он замолчал. Ветер шевелил траву. Птица пела где-то высоко. И вдруг он почувствовал облегчение. Как будто камень с души свалился. Как будто жена услышала. Как будто простила.
— Ничего, — сказал он тихо. — Я сам. Я привык. Я всегда сам.
И пошёл домой.
Он прожил ещё пять лет.
Один. С козой. С огородом. С телевизором, который показывал новости про Германию. Он не выключал их. Смотрел и думал: может, мелькнёт. Может, в толпе. Улица. Машины. Чужие лица. Его дочь. Его кровинушка. Его Аня.
Не мелькала.
Он умер ночью. Тихо. Во сне. Как праведник. Соседка нашла его утром — он лежал на кровати. Лицо спокойное. На тумбочке — фотография дочери. В выпускном платье. Улыбается. И телефон. Сообщение не отправлено.
«Аня. Дочка. Я умираю. Прощай».
Не отправил. Пожалел. Пожалел её покой. Её немецкую жизнь. Её ремонт. Её гостей.
На похороны приехали все. Вся деревня. Председатель сельсовета. Мужики с пилорамы. Трактористы. Тётя Вера несла венок. Гроб несли на руках — как когда-то он нёс гроб жены. Только теперь он лежал внутри. И никто не приехал из Германии.
Аня позвонила через три дня после похорон. Попала на тётю Веру, которая разбирала вещи покойного.
— Алло, это квартира Петровых?
— Нет больше Петровых, — сказала тётя Вера. — Похоронили. Третьего дня.
Молчание.
— А… а папа?
— И папу тоже. Он же один был. Совсем один.
В трубке что-то дрогнуло. Кажется, всхлип. А может, просто помехи. Международная связь. Дело такое.
— Я не знала… Мне не сообщили…
— А мы звонили, — сухо сказала тётя Вера. — Не дозвонились. Ремонт у вас был.
И положила трубку.
Спустя полгода в деревню пришла посылка. Из Германии. На имя Петрова Сергея Ивановича — в деревню, где его уже не было. Тётя Вера получила её на почте. Открыла. Внутри лежали фотографии. Мальчик, лет трёх. Светленький. В джинсовом комбинезоне. На обороте — надпись по-русски, корявым почерком:
«Это Лукас. Твой внук. Прости меня, папа».
Тётя Вера прочитала. Перекрестилась. И положила фотографии на могилу. Там, где уже ничему не достать. Ни позднему раскаянию. Ни запоздалой любви.
Вечером она сидела на завалинке и думала. О жизни. О смерти. О том, как странно устроен мир. Ты растишь детей. Ты кладёшь на них всё, что имеешь. Здоровье. Молодость. Силы. Ты живёшь ради них. А они вырастают — и уходят. В чужие страны. В чужие жизни. И ты становишься прошлым. Тенью. Фотографией на тумбочке.
Сергей Иванович ждал дочь пятнадцать лет — с тех пор, как она вышла замуж. Он ждал её каждый день. Каждую минуту. И умер, не дождавшись.
А она — пришлёт ещё, наверное. Фотографии. Открытки. На день рождения. На Пасху. В деревню, где никто не ответит. Где только ветер. Где только тишина.
Тётя Вера поднялась. Поправила платок. И пошла в дом.
На стене у Сергея Ивановича всё ещё висела фотография — Аня в выпускном. Улыбается. Красивая. Чужая.
