За три года работы в продуктовом Софья Борисовна выучила своих покупателей наизусть. Тетя Шура берет бородинский по средам, а по пятницам – нарезной. Петрович заходит в семь утра за кефиром. Люба с третьего этажа просит взвесить триста граммов «Докторской», а потом стоит у прилавка и рассказывает про давление, про зятя, про рассаду.
Софья Борисовна слушала, кивала, отрезала колбасу и думала о том, что вечером сварит макароны. Опять макароны.
Ей было пятьдесят девять, и она точно знала, что все интересное в ее жизни уже было.
***
Магазин стоял на окраине города, через дорогу от бывшей обувной фабрики. Фабрику закрыли лет десять назад, окна заколотили. Софья Борисовна ходила мимо нее каждое утро. Шла мимо фабричных корпусов, через мост, потом по главной, мимо аптеки и почты, и вот она, «Березка», с треснувшей вывеской и холодильником, который гудел так, будто жаловался на жизнь.
Аркадий, ее муж, работал на той фабрике мастером. Три года назад Софья Борисовна осталась одна, и с тех пор жизнь шла по расписанию, как электричка до Савелово, минута в минуту.
Подъем, работа, макароны, телевизор, сон. По воскресеньям звонил сын из Твери, но разговор редко длился дольше трех минут, потому что говорить им особо было не о чем.
Она перестала смотреть в зеркало. Незачем. Она и так знала, что у нее седые коротко стриженные редкие волосы и курносый нос.
Он зашел в четверг, ближе к закрытию.
Софья Борисовна уже протирала прилавок и считала минуты до шести, когда дверь скрипнула, и в магазин вошел мужчина, которого она видела впервые. Невысокий, коренастый, в расстегнутой куртке, из-под которой выглядывала тельняшка.
Волосы темные, жесткие, без седины. Лицо загорелое, обветренное, будто он всю жизнь провел на свежем воздухе.
– У вас иван-чай есть? – поинтересовался он, оглядывая полки.
Софья Борисовна на секунду растерялась. В «Березке» были чай черный, чай зеленый в пакетиках и с лимоном. Никакого иван-чая здесь не водилось и не предвиделось.
– Нет, – отозвалась она, – только черный и зеленый.
– Печально, – он покачал головой, но не расстроился. – А мед? Настоящий, с пасеки?
Софья Борисовна молча показала на полку, где стоял мед в пластиковой банке с надписью «Цветочный. Алтай».
– Ну, хотя бы так, – он взял банку, прочитал состав и усмехнулся. – Ладно, давайте. И хлеб. Какой у вас свежий?
– Бородинский утром привезли.
– Годится. Я тут недавно, еще не разведал, где что. Я Герман, кстати, – он протянул руку через прилавок.
Софья Борисовна руку пожала, хотя за три года в магазине никто из покупателей ей руку не подавал. Ладонь у него была теплая, сухая, крепкая.
– Соня, – представилась она и тут же пожалела, что не назвалась Софьей.
Софья звучало солиднее. Хотя какая разница.
Он расплатился, попрощался и ушел. Софья Борисовна посмотрела на часы и обнаружила, что уже десять минут седьмого.
Герман стал заходить регулярно. Через день, иногда каждый день. Покупал хлеб, молоко, иногда сыр. Но задерживался у прилавка так, будто ему было некуда торопиться.
Софья Борисовна узнала, что он переехал из Рыбинска. Купил домик за мостом, ближе к Савелово, с участком и видом на Волгу. Тридцать лет проработал механиком на речных теплоходах, прошел всю Волгу от Твери до Астрахани и обратно. Потерял жену четыре года назад.
Герман рассказывал это не жалобно, не с надрывом, а просто и спокойно. Факт. Бывает. Живем дальше. И Софья Борисовна, привыкшая к Любиным монологам про давление и к Петровичу с его вечным кефиром, вдруг поймала себя на том, что ей интересно слушать.
– А теплоходы сейчас ходят? – поинтересовалась она однажды.
– Ходят, – кивнул Герман. – Только пассажирских мало осталось, все больше грузовые. А раньше, лет двадцать назад, летом от Кимр до Калязина можно было на «Ракете» доехать за сорок минут. Красота была.
Он говорил неторопливо, иногда вставляя странные слова, которых Софья Борисовна не знала. «На траверзе Углича мотор заглох», «шли правым бортом, волна попутная». Она не переспрашивала, но и не пропускала мимо ушей, запоминала, как запоминала, кто какой хлеб берет.
Встретились они на набережной случайно. Софья Борисовна вечерами гуляла вдоль Волги, привычка осталась с тех пор, когда они ходили с Аркадием. Герман стоял у парапета и смотрел на воду. Тельняшка, куртка нараспашку, руки в карманах.
– А, Соня! Попутного ветра, – он улыбнулся, и она заметила, что улыбка у него тихая, но заразительная, от нее хотелось улыбнуться в ответ.
Пошли рядом. Молча сначала, потом заговорили. Он рассказывал, как однажды в тумане чуть не столкнулись с баржей под Мышкиным, как механик должен за тридцать секунд запустить аварийный двигатель. Как видел закат с верхней палубы где-то между Плесом и Кинешмой, а небо было такого цвета, что описать невозможно.
Софья Борисовна слушала и чувствовала странное, забытое, непривычное. Будто кто-то открыл окно в пыльной комнате. В этот день они обменялись номерами телефонов.
На следующее утро она причесалась тщательнее обычного. Потом разозлилась на себя и нахлобучила старую шапку. Потом сняла шапку и причесалась снова.
Лида, соседка и подруга, заметила перемены в ней сразу.
– Ты что, завивку сделала? – поинтересовалась она, прищурив глаза.
– Какую завивку, Лид, ты что. Просто расчесалась.
– Ага, расчесалась. А я смотрю, ты в последнее время какая-то другая. Помяни мое слово, добром это не кончится.
– Что «это»? – Софья Борисовна поправила воротник и моментально нахохлилась.
– Я тебе точно говорю, в нашем возрасте от мужиков только проблемы. Или денег нет, или злоупотребляет, или к нему ездить придется. Тебе оно надо?
Софья Борисовна промолчала, потому что спорить с Лидой было бесполезно. Лида жила одна уже восемь лет, с тех пор как развелась с Толиком, и была убеждена, что одиночество – это не наказание, а привилегия.
– Ни перед кем не отчитываешься, красота, – говорила она, но при этом звонила Софье Борисовне каждый вечер, и они говорили по сорок минут.
Как-то Лида, которая была уже мельком знакома с Германом, сообщила:
– Видела я твоего Германа вчера. На набережной. С женщиной какой-то шел, под ручку. Блондинка, в красном пальто. Так что ты, Сонь, не строй иллюзий.
Софья Борисовна сжала губы и ничего не стала отвечать. Вечером сварила макароны, включила телевизор и просидела до полуночи, глядя в экран и ничего не видя.
Три дня Герман не заходил в магазин. Софья Борисовна протирала прилавок, резала колбасу для тети Шуры, выслушивала Любины жалобы на давление и думала, что Лида, наверное, права. В их возрасте ничего особенного ждать не приходится.
На четвертый день он появился. С порога заявил:
– Соня, у меня к вам просьба. Даже не просьба, а приглашение. В субботу есть возможность смотаться в Калязин, к колокольне. Знаете, которая из воды торчит? Я давно хотел посмотреть с воды, а одному ехать скучно. Составите мне компанию?
Она облизнула губы. Поправила воротник.
– Я не знаю, – выдавила она наконец.
– Подумайте, – он не настаивал, не давил, просто кивнул и пошел к полке за хлебом.
– Попутного, – бросил на прощание, как обычно.
Вечером Софья Борисовна позвонила Лиде. Не советоваться. Просто надо было кому-то рассказать.
– В Калязин? На лодке? С мужиком, которого ты едва знаешь? – Лида говорила так, будто Софья Борисовна собиралась прыгнуть с парашютом. – Да ну, ты что?! Опозоришься на весь город. Все узнают.
– Лид, что все узнают? Что я на лодке прокатилась? Подумаешь, тоже мне событие.
– Подумаешь, подумаешь. А женщина в красном пальто? Ты хоть поинтересовалась, кто это?
Софья Борисовна не спрашивала. И не собиралась. Но ночью не спала, ворочалась, думала и злилась на себя за то, что думает об этом.
Утром перед работой она остановилась перед зеркалом в прихожей. Стояла и смотрела. Седые волосы, подстриженные коротко. Курносый нос. Морщины у глаз. Обычно она проходила мимо зеркала, не задерживаясь. Утром некогда, вечером незачем.
Но сейчас стояла и смотрела. И впервые за три года не отвела глаза. Она не увидела что-то новое, красивое, молодое. А просто увидела себя – такую, какая есть. И подумала: ну и что. Ну и пусть.
Она расправила плечи, застегнула куртку и пошла на работу.
Пока в магазине никого не было, Софья Борисовна набрала его номер. Руки дрожали, и она прижала телефон покрепче.
– Герман? Это Соня. Из «Березки». Я поеду.
– Отлично! – обрадовался он. – В субботу в девять на причале у моста. Оденьтесь потеплее.
Потом она положила трубку и обнаружила, что улыбается. Давно забытое ощущение, когда губы сами расползаются, без причины, без повода, просто так.
Субботнее утро выдалось холодным. Софья Борисовна пришла на причал у моста без десяти девять. Герман уже был там, в старом бушлате поверх тельняшки, и возился с мотором. Лодка была небольшая, алюминиевая, потертая, но крепкая.
– Попутного, – улыбнулся он, подавая ей руку.
Она взялась за нее и вспомнила то их первое пожатие через прилавок. Только сейчас его ладонь задержалась на секунду дольше, чем нужно, и Софья Борисовна не убрала руку.
Вышли на воду. Волга была серая, спокойная, широкая. Берега отступили, Кимры остались позади, и Софья Борисовна вдруг почувствовала странное, давно забытое ощущение, что впереди может быть что-то, чего она еще не видела.
Герман сидел рядом, держа одну руку на руле, и молчал. Он выглядел здесь иначе, чем на суше, увереннее, спокойнее, будто река возвращала ему что-то, что забирал берег.
Они говорили, и Герман как бы между прочим рассказал, что недавно к нему приезжала в гости сестра.
– Щеголиха, – тепло улыбнулся он. – Любит яркие молодежные вещи. Впрочем, они ей идут.
«Блондинка?» – чуть было не брякнула Софья Борисовна, но вовремя прикусила язык.
Колокольню увидели издалека. Она стояла посреди воды, белая, тонкая, чуть покосившаяся, но не сдавшаяся. Вода подступала к ней со всех сторон, но колокольня стояла.
– Красиво, – тихо проговорила Софья Борисовна.
– Шестьдесят лет стоит, – Герман заглушил мотор, и лодку качнуло на волне. – Все вокруг ушло под воду, а она держится. Упрямая.
Софья Борисовна посмотрела на колокольню и подумала, что она тоже упрямая. Три года простояла, не согнулась, не жаловалась, не просила. Макароны, телевизор, одиночество. Выстояла. А зачем?
А вот для чего. Для этого утра на воде, для серой Волги, для теплой руки рядом.
Герман повернулся к ней и негромко произнес:
– Знаете, Соня, я когда переехал в Кимры, думал, это конец. Последняя остановка. А потом зашел в магазин за иван-чаем, которого у вас нет…
Софья Борисовна рассмеялась. По-настоящему, как не смеялась давно, запрокинув голову, так что платок сполз на плечи. Он тоже засмеялся, негромко, и смех у них оказался похожим.
На обратном пути она все так же сидела рядом с ним и смотрела, как в тумане проступает берег. Кимры, обувная фабрика, мост, «Березка» с треснувшей вывеской. Все то же. И все другое.
Когда причалили, Герман подал ей руку. Софья Борисовна взялась, и снова он задержал ее ладонь в своей.
Он проводил ее до дома, и у подъезда она негромко проговорила:
– Попутного.
Он удивленно поднял брови, а потом кивнул:
– Попутного, Соня.
В свои пятьдесят девять Софья Борисовна знала точно: самое интересное в ее жизни не закончилось три года назад. Оно началось в четверг, ближе к закрытию магазина, когда в «Березку» зашел невысокий мужчина в тельняшке и попросил иван-чай, которого у нее не было.
Они с Германом стали встречаться. Но иногда Софья Борисовна пугается: что скажут люди, что скажет сын?
