— Мам, только не говори им, где работаешь. Ладно?
Вика не смотрела на мать. Стояла у окна, крутила в руках телефон, смотрела в стекло — туда, где за двором серело небо и качались голые тополя.
— Это кому не говорить? — спросила Галина Семёновна.
— Ну… Антон же приедет. С родителями. — Вика наконец подняла взгляд, но тут же отвела. — Они люди серьёзные. Папа у него в строительной компании, мама преподаёт в университете. Понимаешь?
— Понимаю. Значит, я должна притвориться, что меня нет?
— Мам. Ну ты же понимаешь. Уборщица в подъезде — это… Ну как тебе объяснить попроще…
— Объясни.
— Это звучит… несерьёзно. Они подумают непонятно что.Например, что мы бедные.
Чайник загудел. Галина достала кружку, пакетик чая. Руки делали привычное, пока голова переваривала услышанное.
— Несерьёзно, — повторила она негромко. — Двадцать лет несерьёзно. Ты на эти деньги в школу ходила. И в институт поступила, а теперь…
— Мам, я не про это!
— А про что?
— Про то, что они подумают! Что скажут Антону? Что его невеста из такой семьи? Что мама полы моет?
— Да. Мама моет полы. И что с того?
— Да ничего! Забудь. Делай что хочешь. Только потом не удивляйся.
— Чему не удивляться?
Ответа не было. Только тихий звук шагов — Вика ушла в комнату, закрыла дверь.
Галина допила чай. Поставила кружку в раковину. Подошла к закрытой двери, постояла секунду.
Нет. Не сегодня.
Взяла книгу, легла на диван, уставилась в страницы, не читая. Буквы плыли. Галина закрыла книгу и подумала: значит, приедут серьёзные люди. И она, Галина Семёновна, пятьдесят четыре года, уборщица жилого дома номер восемнадцать, должна либо исчезнуть, либо соврать. Видите ли работа у нее не серьезная.
Очень интересно.
Она не искала эту работу. Она к ней пришла — сама, когда Вике было шесть, когда закрылся завод и надо было чем-то платить за садик. Временно. Ну, как временно — так и осталось. Руки привыкли к швабре, ноги к ступенькам, соседи привыкли к ней. Тётя Галя. Здрасьте, тётя Галя. Спасибо, тётя Галя. А собственная дочь — скажи, что на пенсии.
Галина закрыла глаза. Открыла. За окном фонарь на углу зажёгся раньше времени — небо затянуло, стало темнеть к четырём. Завтра в шесть — третий этаж, четвёртый, пятый. Площадки, перила, почтовые ящики.
Она встала и пошла готовить ужин.
Антон приехал в субботу, в половине двенадцатого.
Галина как раз вернулась с работы — куртка на крючке, руки ещё пахнут хлоркой, хотя мыла их дважды в подъезде. Вика открыла дверь раньше, чем успел позвонить звонок. Будто дежурила у глазка.
— Антош, заходи! — голос другой. Мягкий, округлый. Галина такого у дочери раньше не слышала. — Мам, познакомься — это Антон.
Он был высокий. Приятный. Смотрел открыто, руку подал первым.
— Очень приятно, Галина Семёновна.
— И мне. — Она пожала. Нормально пожала, не прячась.
Вика смотрела на неё . Взгляд говорил только одно : мам, молчи, пожалуйста.
Галина молчала. Прошла на кухню, стала греть суп. Антон заглянул сам. Без Вики.
— Можно помочь?
— Не надо. Садись.
Он сел. Помолчал немного.
— Вика говорила, вы давно в этом доме живёте?
— Двадцать три года.
— А работаете где?
Галина помешала суп. Секунда. Другая.
— Здесь и работаю. Дом обслуживаю — подъезды, территория.
— Понятно. — Не скривился. Не переспросил. Просто — понятно.
Галина покосилась на него. Молодой, спокойный, смотрит без того выражения превосходства, которое она умела распознавать за двадцать лет по одному взгляду. Такого не было.
— Обед скоро будет готов, — сказала она.
Родители Антона приехали к трём.
Галина услышала их ещё на лестнице — голоса, смех Вики, звук каблуков. Раиса Павловна вошла в кухню первой. Высокая, в бежевом пальто, волосы уложены. Огляделась — методично, по углам, так, как Галина оглядывала подъезды после праздников.
— Галина Семёновна? — голос ровный. — Наслышана.
— Взаимно. Чай, кофе?
— Чай, если не сложно.
Геннадий Михайлович был молчаливее. Пожал руку, сел, достал телефон. Из тех, кто присутствует, но не участвует.
За столом сначала говорили ни о чём. О пробках, о погоде, о развязке на Северной. Галина подкладывала пирог, доливала чай. Вика сидела прямо, улыбалась чуть больше, чем обычно.
Потом Раиса Павловна промокнула губы салфеткой и спросила:
— Галина Семёновна, вы на пенсии?
Вика замерла. Чашка на полпути ко рту.
— Нет, — сказала Галина. — Работаю.
— О, и где же?
— В этом доме. Уборщицей. Двадцать лет уже.
За столом стало тихо. Геннадий Михайлович поднял взгляд от телефона.
— Тяжёлая работа, — сказала наконец Раиса Павловна. Ровно. Без жалости — просто констатация.
— Бывает.
— Я своих студентов всегда учу: любой труд достоин уважения.
— Хорошо учите.
— Мама печёт лучше всех, — сказала вдруг Вика. Голос немного выше, чем надо.
Галина не ответила. Отрезала себе кусок и начала есть.
Геннадий Михайлович собрался покурить — вышел в подъезд и вернулся через минуту с таким лицом, будто увидел что-то неприличное.
— Там на стене написано. Нехорошо написано.
— Где? — Галина встала.
— Третий этаж. На площадке.
Она пошла. Вика двинулась следом, потом Антон, потом все. На площадке третьего этажа, прямо на свежевыкрашенной стене — Галина красила её две недели назад, в четверг, специально договорилась с управляющим — кто-то вывел маркером крупно и криво. Она прочитала. Закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Сегодня утром здесь было чисто, — сказала она.
— Вандалы, — буркнул Геннадий Михайлович.
— Закрасить надо, — сказал Антон.
— Закрашу. — Галина уже разворачивалась. — Завтра с утра.
— Мам. — Вика догнала её у двери. Схватила за рукав. — Мам, подожди.
Галина обернулась. На лестничной площадке, под тусклой лампочкой, дочь выглядела моложе своих лет. И испуганней.
— Ты чего?
— Я… — Вика сглотнула. — Прости меня.
— За что?
— Ты знаешь за что.
Галина смотрела на неё. Долго. За спиной Вики маячили Антон и его родители — деликатно отвернулись, делали вид, что изучают почтовые ящики.
— Не здесь, — сказала Галина тихо.
Вернулись в квартиру. Раиса Павловна попросила ещё чаю. Геннадий Михайлович наконец убрал телефон. За столом стало как-то иначе — не то чтобы теплее, но честнее.
— Галина Семёновна, — сказала Раиса Павловна, — можно нескромный вопрос?
— Можно.
— Вы всю жизнь здесь проработали?
— Двадцать лет. До этого на заводе. Завод закрылся.
— И вы не пытались переквалифицироваться?
Галина поставила чашку.
— Пыталась. Курсы бухгалтера. Не взяли — возраст. Курсы делопроизводителя. Взяли, полгода проработала, контору закрыли. — Она пожала плечами. — Подъезды не закрываются.
Раиса Павловна смотрела на неё с выражением, которое Галина не сразу распознала. Потом распознала.
Уважение. Настоящее, не то, которое произносят вслух для галочки.
— Антон, — сказала вдруг Раиса Павловна, — ты помнишь, как ты в девятом классе отказался мыть подъезд? Субботник устроили, а ты сказал — это не моё дело.
Антон крякнул.
— Мам…
— Я к чему. — Раиса Павловна повернулась к Галине. — Я тогда ему сказала: ты думаешь, кто-то рождается, чтобы за тобой убирать? Он, конечно, не послушал. Они никогда не слушают.
— Слушают, — сказал Антон. — Просто не сразу.
Вика молчала всё это время. Галина краем глаза следила за ней — дочь сидела прямо, руки на коленях, смотрела в стол. Потом подняла взгляд.
— Я в пятницу сказала маме, чтобы она не говорила, где работает, — произнесла Вика. Ровно. Без истерики. — Вам. Чтобы вы не подумали плохо.
Тишина упала на стол, как скатерть.
— Вика… — начала Галина.
— Нет, мам. — Голос не дрогнул. — Я должна сказать. Это было подло. С моей стороны.
Раиса Павловна смотрела на неё внимательно.
— Ты это для нас говоришь или для себя?
— Для мамы, — сказала Вика.
Галина встала. Забрала пустые чашки, понесла на кухню. Слышала за стеной голоса — спокойные, ровные.
Вика вошла следом. Встала рядом. Не говорила ничего.
Галина закрыла кран.
— Двадцать лет, — сказала она негромко. — Я ни разу не стыдилась. Ни разу.
Вика кивнула. Один раз. Медленно.
— Знаю, мам.
Когда гости собрались ехать домой,
Раиса Павловна в прихожей неожиданно взяла Галину за руку — сухо, коротко, как ставят подпись под чем-то важным.
— Вика хорошая девочка у вас. Просто молодая ещё. Боится не того, чего надо.
— Все боятся не того, — ответила Галина.
Раиса Павловна чуть улыбнулась. Пошла к лифту. Антон задержался у двери.
— Галина Семёновна, я завтра краску привезу. Нормальную, стойкую. Помогу закрасить.
— Не надо.Я сама справлюсь.
— Надо, — сказал он просто. И вышел.
Вика собирала со стола молча, аккуратно складывала тарелки, не звякала.
— Мам, я правда… Мне стыдно. Не за тебя. За себя.
Галина подошла. Забрала у неё тарелку, поставила в раковину.
— Стыдно — это не навсегда. Главное, что поняла.
— Ты не злишься?
Галина подумала. Честно, секунды три.
— Злилась. В пятницу вечером злилась. Сейчас — нет.
Вика шмыгнула носом. Совсем по-детски, как в шесть лет.
— Антон хороший, — сказала Галина.
— Да, очень.
— И мама у него нормальная. Строгая, но нормальная.
— Она тебя зауважала. Я видела.
— Я заметила.
Они мыли посуду вдвоём. Молча. За окном уже совсем стемнело, фонарь на углу зажёгся — жёлтый, тёплый, знакомый. Завтра в шесть утра — третий этаж, четвёртый, пятый. Пыль на перилах, и стена с чужими словами, которую надо закрасить.
Галина вытерла руки полотенцем.
—Викусь, спать иди. Поздно уже.
— Мам…
— Что?
Вика обняла её — быстро, неловко, носом в плечо. Галина секунду постояла. Потом обняла в ответ.
— Иди уже,— сказала она тихо. — Иди, давай.
Вика ушла. Галина погасила свет на кухне. Постояла в темноте, глядя на жёлтый фонарь за окном.
Двадцать лет. Она не стыдилась ни одного дня.
И не собиралась.
