Тамара закрывала калитку локтем, потому что в одной руке у неё был пакет с огурцами и батоном, а в другой — банка растворимого кофе. Она его, вообще-то, дома не пила, пила заварной, а тут вот купила, зачем-то, на отпуск. У летней кухни стоял чужой диван. Складной, в плёнке. Возле дивана Даня, племянник, волок оранжевый удлинитель и бубнил себе под нос. Курьер в мятой футболке спрашивал у Алёны, куда ставить пластиковый комод — в комнату или пока на веранду.
— В комнату, в комнату, там места полно, — махнула Алёна, не оборачиваясь. — Тамара сейчас подскажет, куда точнее.
Тамара ещё даже до крыльца не дошла. Стояла у куста смородины с пакетами и банкой кофе. Понимала не всё, но главное понимала сразу: её отпуск уже кто-то начал без неё.
— Алён, — сказала она негромко. — Это что.
— Тамарочка, привет, — Алёна развернулась, с ходу обняла, чмокнула куда-то в висок, пахнуло знакомой туалетной водой и сигаретами. — Ты прямо вовремя. Мы тут немножко обживаемся. Даня, не волочи по земле, там штекер, я тебе сказала.
— Алён. Я спрашиваю, что это у моей кухни стоит.
— Ну Тамар, ну диван. Обычный диван. На два спальных места. У мальчика спина, ты же знаешь, он на раскладушке не может.
Курьер кашлянул. Он держал комод на колене и смотрел то на Тамару, то на Алёну.
— Хозяйка, мне куда?
— Погодите пока, — сказала Тамара. — Никуда. Поставьте вот тут на траву.
— У меня ещё три адреса.
— Поставьте на траву.
Он поставил. Алёна поджала губы — так она в детстве делала, когда её ловили на том, что она доела чужую конфету. Даня, не глядя на Тамару, тянул удлинитель через порог летней кухни внутрь.
— Даня. Удлинитель оставь.
— Тёть Тамар, я только ноут.
— Оставь пока.
Он бросил провод, пожал плечами, ушёл в дом. Четырнадцать лет, длинный, костлявый, уши торчат из-под капюшона, хотя жара такая, что у Тамары кофта к спине. Она его, если честно, лет с шести так близко не видела.
Алёна взяла Тамару под локоть и повела в сторону яблони, будто сейчас будет важный семейный разговор, вот прямо под яблоней, как в кино.
— Тамар, ну ты чего. Я же звонила.
— Ты звонила, что тебе тяжело. Ты не звонила, что заезжаешь с диваном.
— Ну а куда мне было. Я тебе сто раз говорила: с Виталиком всё, развод, квартира съёмная, окна во двор, духота страшная, у ребёнка от этого воздуха голова, он в июне две недели с температурой. Ты что, хочешь, чтобы я его в этой коробке всё лето держала?
— Я не хочу, чтобы ты с утра ставила ему диван в мою кухню.
— Это летняя кухня, Тамар. Летняя. Не кухня. Сарайчик. Ты же сама говорила, туда никто не ходит.
Тамара молча смотрела на жёлтое яблоко над Алёниным плечом. Яблоко было ещё совсем твёрдое, с одним боком, тронутым солнцем. Пять лет назад она стояла под этой же яблоней и думала: всё, в этот отпуск начинаю. Первое, что тогда сделала, — вынесла из сарайчика три мешка тряпья, банки из-под краски, дохлую мышь и старую жестянку с гвоздями, в которую дед складывал всё, что не выбрасывается. Потом мыла пол тряпкой, вставала, выжимала, опять мыла. Потом красила стены белой, потому что другой на станции не было. Потом по одной вещи таскала: лампу с работы, которую списывали, узкую тахту, которую выкинул сосед Генка, коробки с нитками, которые она собирала со школы, швейную машинку материну — тяжёлую, с ножным приводом, чёрную, с золотой надписью. Не парадная комната. Не комната для гостей. Её.
— Тамар, ну ты чего молчишь. — Алёна дёрнула её за рукав. — Я же не насовсем.
— На сколько.
— Ну… до сентября. Пока с квартирой решится. Я ищу другую.
— До сентября.
— Тамар, ну ты же одна. Ты и в доме переночуешь. Дом большой. Что ты на этом сарайчике зациклилась.
У Тамары что-то встало под горлом, плотно, как пуговица. Она прошла мимо сестры обратно к летней кухне. Диван уже втащили. Курьер, значит, не послушался, всё-таки занёс. Диван стоял впритык к стене — там, где стояла её тахта. Тахты не было.
— Где тахта.
— В доме, в доме, мы её перенесли, Тамар, она у тебя вся скрипела.
— Где вещи с тахты.
— Какие вещи.
— Плед. Подушка. Книжка под подушкой.
— Тамар. Ну плед там был, я не помню, Даня куда-то. Найдём.
В углу, где у Тамары стояла коробка с нитками и катушками, теперь возвышался чёрный пакет. Из него торчала знакомая жёлтая бобина. Рядом второй пакет, третий. На её столе, на том самом, где она собиралась дошивать юбку, стоял Данин монитор. Провод спускался вдоль ножки к удлинителю на полу.
— Так. Монитор снимаем.
— Тёть Тамар, он тяжёлый, — сказал Даня из-за её спины. — Я его только поставил.
— Вот и снимешь.
— Мам.
— Данечка, помоги мне пока с пакетами, — быстро перебила Алёна. — Тамарочка, ну давай не с порога. Давай чаю попьём.
Тамара не хотела чаю. Она хотела сесть на свою тахту, хотя тахты уже не было, и чтобы никого не было вокруг. Но у неё всегда так было: если дома бардак — сначала разберись, потом кричи. Она поставила пакет с огурцами на веранду, банку кофе на подоконник, вымыла руки под рукомойником у крыльца. Вода была тёплая, ржавая. Значит, ведро на солнце с утра стояло. Значит, Алёна тут не полтора часа, а с утра.
— Ты давно приехала.
— С девяти.
— А я тебе на когда говорила.
— Ну ты сказала — в пятницу. Пятница же.
— Я сказала, что в пятницу у меня начинается отпуск.
— Ну вот. А я пораньше. Чтобы ребёнку сразу воздух.
На веранде пахло чужим кофе и чужим шампунем. На её крючке висела Алёнина сумка, большая, серая, расстёгнутая. Рядом Данин рюкзак. На холодильнике, на том самом месте, где у Тамары стояла жестяная коробка с чаем, теперь стояла чужая косметичка.
Тамара села на табурет, положила руки на стол. Руки чуть дрожали, и это её особенно злило. На фабрике она разгружала фурнитуру ящиками, по двадцать кило, — не дрожали. А тут от родной сестры дрожат.
— Алён. Сядь.
— Ну сейчас, я чайник.
— Сядь.
Алёна села. Поджала ноги под стул, как школьница. Лицо у неё было одновременно обиженное и готовое обижаться дальше, про запас.
— Ты приехала на сколько.
— Я же сказала. Пока не решу.
— Ты диван купила.
— Я не купила. Я взяла у Светки из соседнего подъезда, она отдавала.
— А комод.
— Комод купила. На Ozon. Со скидкой там был, недорого.
— Комод купила, — повторила Тамара. — На Ozon.
— Ну а что. Ребёнку вещи куда класть. У тебя в этой кухне шкафа нет.
— А интернет.
— Что интернет.
— Ты установщика вызывала.
Алёна замялась. Посмотрела в окно на Даню, который уже сидел на пороге летней кухни и тыкал в телефон.
— Ну… я оставила заявку. У тебя же нет. А Дане учиться осенью, ему репетитор по английскому онлайн.
— Осенью.
— Тамар, ну не цепляйся к словам. Пока лето. Пока я тут.
Тамара встала. Прошла мимо Алёны, мимо Дани, встала посреди летней кухни. Белый потолок, который она красила в две руки, стоя на табурете, чтобы шею не ломать. Узкое окно с выцветшей занавеской от комаров. Полка, на которой у неё стояли три банки: ромашка, мята, душица. На полке теперь лежали Данины наушники и зарядка. Трав не было.
— Травы где.
— Я их переложила.
— Куда.
— В дом. В кладовку. Они же сушёные, им всё равно.
— Алён. — Тамара повернулась. — Ты зашла и переложила мои травы в кладовку, потому что тебе на их место надо положить зарядку.
— Ну Тамар, ну не делай из этого. Я же не выкинула.
— Ты переложила мои травы.
— Тамар, ну ты одна, тебе эти травы нужны три раза в год. А мальчишке куда зарядку.
Сказала спокойно. Даже с лёгкой усталостью, будто объясняла совсем очевидное. Как ребёнку про плиту.
Тамара подошла к окну, отодвинула занавеску от комаров. Занавеска была её — она её из старой тюли обшивала, сажала на резинку. Теперь на стекле изнутри была приклеена какая-то наклейка, прозрачная, с красным значком видеосервиса. Данина, ясно.
Она задёрнула занавеску обратно и вышла.
На улице, у бочки с водой, уже стояла соседка Валентина Петровна с лейкой. Увидела Тамару, заулыбалась.
— Тамар, ну с приездом. Я смотрю, у тебя двор полон. Сестрица приехала, да?
— Приехала.
— На всё лето?
— С чего вы взяли.
— Да Алёнка сказала утром, когда курьер подъезжал. Говорит, до сентября. Я говорю — ну и хорошо, мальчишке воздух. А ты чего хмурая?
— Устала с дороги.
— Ну конечно, конечно. Ты отдыхай. У тебя же отпуск, да? Сколько?
— Две недели.
— Ой, мало. Ну хоть подышишь.
Тамара кивнула и пошла обратно во двор. Руки перестали дрожать. Вместо этого внутри стало холодно и ровно — так бывает, когда на работе приходит ревизия и нужно быстро сверить по факту то, что есть, с тем, что должно быть.
Она достала телефон, набрала старшему брату.
— Серёж. Ты где.
— В гараже, а что.
— Ты в курсе, что Алёна у меня на даче.
— Ну… она говорила. Что тебя попросит. А что, не попросила?
— Она не попросила. Она въехала.
Брат помолчал. На том конце было слышно, как он положил что-то железное на пол.
— Том, ну ты там не ругайся. У неё же правда с Виталиком всё. Квартира съёмная, ребёнок…
— Серёж. Ты мне можешь прямо сказать, ты знал, что она едет с мебелью.
— С какой мебелью.
— С диваном и комодом.
— С диваном?.. Нет, не знал. Честное слово.
— Она к тебе обращалась.
— Обращалась. Я сказал — ну, поживите пока у нас недельку, Люба не против.
— А почему у меня до сентября.
— Она говорит, у тебя дача пустая. Ты одна. Тебе всё равно.
— Мне не всё равно.
Серёжа вздохнул. У него всегда был такой вздох — когда он сам понимал, что влез не туда.
— Том, ну ты чего хочешь. Чтобы я её забрал.
— Я хочу, чтобы ты приехал вечером. Разговаривать будем втроём.
— Сегодня?
— Сегодня.
Она положила трубку. Алёна стояла в дверях летней кухни и делала вид, что не слышит. Даня внутри уже прилаживал монитор обратно, только теперь не к столу, а на комод.
— Даня, — сказала Тамара. — Слезь с моего стула.
— Я не на стуле.
— Ты на моём стуле. Это швейный стул, у него ножка шатается, он не для мониторов.
— Мам. — Даня обернулся к матери.
— Данечка, отойди, — сказала Алёна. — Тётя Тамара нервная с дороги.
— Я не нервная, Алён. Я на своей даче.
— Ну и я на своей.
Это она сказала негромко, мимоходом, вытирая руки о полотенце. Тамара остановилась.
— Что.
— Ну а что. Дача наша с тобой. Мамина была. Мама мне тоже…
— Мама оформила дарственную на меня в двенадцатом году. Вы с Серёжей тогда отказались. Ты сама расписалась у нотариуса.
— Ну Тамар, ну я же не про бумаги. Я про по-родственному.
— По-родственному — это когда приезжают с сумкой на выходные. Ты приехала с комодом.
Алёна оскорблённо поджала рот. Умела она это делать так, что сразу становилось видно: сейчас или заплачет, или скажет что-нибудь, за что потом можно не извиняться.
— Знаешь что, — сказала она. — Я, между прочим, с ребёнком одна. Мне никто не помогает. Ни мужики, ни сёстры. Я на съёмной, Тамар. На съёмной. С подростком. А у тебя дом, дача, двор, огурцы. И тебе жалко летнюю кухню.
— Мне не жалко кухню. Мне жалко, что ты въехала в неё без меня.
— Ты одна, ты и в старом доме переночуешь. А ребёнку нужна летняя кухня. Ну неужели трудно понять.
Сказала — и сама, кажется, не услышала, как это прозвучало. Буднично. Как про молоко: закончилось, купи. Ты одна, переночуешь в доме, а ребёнку нужна кухня.
У Тамары внутри как будто подобралось. Не разозлилась даже. Встала ровнее.
— Хорошо, — сказала она. — Давай вечером с Серёжей поговорим.
— А при чём тут Серёжа.
— При том. Ты ведь и к нему ходила.
Алёна промолчала.
До вечера Тамара не ругалась. Делала то, что умела: разбирала. Вынесла на траву чёрные пакеты со своими швейными коробками, открыла один, второй. Катушки вперемешку с пуговицами, шпульки высыпаны, кусок выкройки смят. Она села прямо на траву и начала перебирать. Нитка к нитке, по цветам, как дома. Руки снова были спокойные.
Даня вышел на крыльцо, постоял, потом подошёл.
— Тёть Тамар.
— Что.
— Я не знал, что это ваши вещи. Мама сказала — хлам.
— Это не хлам.
— Ну да. Я уже вижу. Извините.
Сказал нормально, без кривляния. Тамара на секунду на него посмотрела. Длинный, худой, на носу прыщик, глаза усталые, как у матери.
— Монитор унеси в дом. В большую комнату. Там у окна стол. Будешь сидеть там.
— А учиться где.
— Там и будешь. Осенью разберёмся.
— А интернет.
— Интернет, если мать вызвала, пусть тянут в дом. Не в кухню.
Он кивнул, ушёл. Алёна из окна дома смотрела, но не вышла.
Серёжа приехал около семи, на своей зелёной «ниве», с женой Любой. Люба сразу пошла к Алёне — обниматься и жалеть. Серёжа сел с Тамарой на веранде.
— Ну рассказывай.
Она рассказала коротко. Про диван, про комод, про травы, про интернет, про наклейку на окне, про соседку, которая уже знает, что сестра тут до сентября. Серёжа слушал, тёр лоб.
— Том. Ну она реально в дыре.
— Я знаю.
— Ей куда.
— Вот и давай думать.
— У нас она жить не сможет, Люба мне уже по дороге сказала. У нас двушка, дочка со своим, теснота.
— У меня тоже теснота.
— Но у тебя…
— Серёж. Если ты сейчас скажешь «но у тебя дача», я встану и уйду.
Он замолчал. Потом честно сказал:
— Извини.
Позвали Алёну. Пришла с красными глазами. Люба шла за ней, держала за плечо.
— Давайте так, — сказала Тамара. Положила руки на стол, ладонями вниз. — Я помогу. Но не так, как ты придумала.
— А как ты придумала, — спросила Алёна.
— Я звонила Валентине Петровне. У Колесниковых через три участка пустует половина дома. Хозяйка в городе, дом сдаёт с июня. Комната, кухня, отдельный вход, газ, вода, удобства во дворе, но чисто. Четыре тысячи в неделю.
— У меня нет денег на четыре тысячи в неделю.
— Я знаю. Поэтому скидываемся. Я плачу половину. Серёжа — четверть. Ты — четверть. До конца августа. Это где-то четыре тысячи с тебя в месяц. Четыре тысячи ты найдёшь.
— Тамар…
— Я не закончила. Даня может приходить ко мне на обеды и на ужины. Стиралку я тебе разрешаю. Огород — пополам, если будешь поливать. Интернет, который ты вызвала, пусть тянут туда, к Колесниковым, если хозяйка разрешит. Если нет — в городе сидите в кафе, у вас оно рядом с квартирой.
— А летняя кухня.
— Летняя кухня — моя. Диван и комод сегодня же обратно. Комод вернёшь на Ozon, у тебя семь дней. Диван отвезёшь Светке или продашь на Авито. Серёжа поможет, с «нивой».
— Это мой диван.
— Это не твой диван. У Светки взяла — Светке вернёшь.
Алёна молчала долго. Люба сидела рядом и тоже молчала. Серёжа смотрел в пол.
— А если я не согласна.
— Тогда сегодня же — в город, со всем своим.
— У меня ребёнок.
— У тебя ребёнок, который у меня на веранде сейчас ест бутерброд, который я привезла. Я ребёнка не гоню. Я гоню диван.
— Это же просто летняя кухня, Тамар. Ну чего ты в неё вцепилась. Это же не кабинет. Это сарайчик.
— Это мой сарайчик.
Сказала тихо и сухо, и даже Люба чуть повернула голову.
Алёна отвернулась к окну. Плечи у неё поникли. В ней было что-то настоящее тоже: усталость, обида на жизнь, злость на бывшего Виталика, который слился, как только начались настоящие счета за ребёнка. Но Тамара уже понимала: если сейчас её пожалеть — всё вернётся. Через неделю у летней кухни опять будет стоять какой-нибудь чужой комод, и Алёна будет говорить: ну ты же сама разрешила.
— Ладно, — сказала Алёна наконец. — Только не сегодня. Уже вечер. Даня устал.
— Диван сегодня. Вещи ваши — до завтра. Завтра к двенадцати я хочу видеть кухню пустой.
— У Колесниковых хоть посмотреть.
— Посмотрим сейчас. Валентина Петровна ждёт.
Пошли втроём — Тамара, Алёна и Люба. Серёжа остался с Даней грузить диван. Через три участка действительно стоял крепкий пятистенок, с отдельным входом во вторую половину. Хозяйка, Нина Алексеевна, оказалась дома, приехала на выходные. Комната маленькая, две кровати, пахло старым деревом и немного хлоркой. Алёна прошлась, потрогала матрас.
— Стол есть, — сказала ни к кому. — Даня поместится.
— Четыре тысячи в неделю, — подтвердила Нина Алексеевна. — Бельё своё или от меня, от меня плюс пятьсот за смену.
— Своё, — сказала Алёна.
Договорились, что заедут завтра с утра. Нина Алексеевна взяла задаток — Тамара достала из кошелька три тысячи, Серёжа добавил тысячу, Алёна не достала ничего, но никто ей в этот момент ничего не сказал. Это потом.
Когда возвращались, Алёна вдруг сказала:
— Ты меня как чужую.
— Я тебя как сестру. Чужую я бы не поселила у Колесниковых за свои деньги.
— Всё равно обидно.
— Мне тоже обидно.
Больше не говорили.
Диван уехал на «ниве» к Светке той же ночью. Комод Алёна на другой день всё-таки оформила на возврат, курьер забрал его через три дня, и эти три дня комод стоял на веранде, накрытый клеёнкой. Тамара старалась на него не смотреть.
К обеду следующего дня Алёна с Даней перетащили вещи к Колесниковым. Тамара помогла донести сумки до калитки и дальше не пошла. Вернулась к себе, в летнюю кухню.
Там было пусто и не пусто одновременно. Диван уехал, а след от него на полу остался — четыре светлых квадратика от ножек. На стене — дырка от гвоздя, на который Даня вешал кепку. На окне — та самая прозрачная наклейка.
Тамара достала из дома свою тахту, они с Серёжей втащили её обратно. Серёжа потом уехал в город. Тамара осталась одна.
Постелила на тахту свой плед — нашёлся в доме, в корзине с бельём, мятый, но чистый. Положила под подушку книгу, которую читала весной и не дочитала. Принесла из кладовки три банки: ромашка, мята, душица. Развесила пучок свежей мяты на верёвке у окна — сорвала во дворе, пока шла. Швейную машинку, которую Алёна зачем-то сдвинула к стене, вернула на стол под окно, туда, где свет падал правильно. Лампу — рядом. Коробку с нитками — под стол, как раньше.
С окна она отколупнула ногтем прозрачную наклейку. Отходила плохо, рвалась полосами. Соскребала минут десять, и когда наконец отскребла, стекло осталось с лёгким мутным пятном. Ну и пусть. Задёрнула занавеску от комаров. Резинка была её, тюль был её, а пятнышко от наклейки — уже тоже почти её, потому что на её окне.
Сняла с вешалки старую рабочую рубаху, переоделась. Налила себе кофе — тот самый, растворимый, которым она почему-то решила в этом году баловаться. Села на тахту, подтянула ноги.
За окном Даня на соседнем участке тащил к Нине Алексеевне коробку с проводами. Алёна стояла у крыльца и курила, глядя в сторону. Они были видны — и это было нормально. Это было именно то расстояние, которое Тамаре сейчас подходило: видно, но не в её кухне.
Она открыла книжку на заложенной странице, прочитала полстроки, отложила. Пока не читалось. Ну и ладно. У неё было ещё тринадцать дней отпуска.
Тамара встала, подошла к швейной машинке, крутанула колесо. Оно пошло тяжело, как всегда. Достала из коробки недошитую юбку, расправила на столе, нашла нитку в цвет. Заправила машинку не с первого раза — руки за день отвыкли. Нажала ногой на педаль. Машинка застучала — сначала неровно, потом ровнее. Нитка пошла.
За калиткой проехал велосипед, звякнул колокольчиком. На полке между банок пахло сухой ромашкой. Тамара прошила первый шов до конца, обрезала нитку ножницами — ножницы лежали на своём месте, — и начала второй.
