Надежда протянула паспорт через стойку, и в сумке в третий раз задёргался телефон. Администраторша, молодая, с облупленным маникюром, страницы листала так, будто фамилию Косачёва видела впервые в жизни.
— Девять ночей, номер шесть, второй этаж. Завтрак с восьми. Полотенца на четвёртый день.
— Спасибо.
Телефон дёрнулся снова. Можно было не смотреть.
— Ты где? — Рита сразу, без «здравствуй».
— Заселяюсь.
— Куда ты заселяешься, Надя. Я тебя с двух часов жду. У меня в шестой Брянск с малышом, они с дороги.
— Рит. Я тебе ещё в мае говорила. Я номер сняла.
На той стороне тихо стало. Не обиженно, а как-то плотно, будто Рита прикидывала, в какой раз ту же фразу надо повторить, чтобы до сестры наконец дошло.
— Ты какая-то странная приехала. Ладно, приходи уже, на месте поговорим. Я суп сварила.
— Рит. Я сегодня не приду. Я с поезда.
— Ну ты загнула. С поезда она. Мы тут с шести на ногах.
Надежда не ответила, нажала отбой и повернулась к администраторше. Та старательно изучала журнал регистрации.
— Ключ, пожалуйста.
Номер был узкий, как пенал. Кровать, тумбочка из ламината, вентилятор в углу, на тумбочке — забытый кем-то пакетик ромашкового чая. Надежда поставила чемодан, села на край кровати. Сидела. Не от усталости даже. От непривычки. Тринадцать лет она приезжала в этот посёлок, и тринадцать лет первое, что делала, — шла через двор Ритиного дома к летней кухне с клеёнкой в васильках. Сейчас клеёнка была где-то в полукилометре. И это было странно.
Снаружи кричала чайка. Внизу по плитке кто-то волок чемодан с западающим колесом — дзынь-дзынь-дзынь. В коридоре шаркала швабра. Пахло разогретым асфальтом и хлоркой.
Телефон снова ожил. Эсэмэска.
«Надь, не дури. Люда уволилась. Заселения хоть закрой. Приходи в пять».
Надежда прочитала, сунула телефон в тумбочку, задвинула ящик и пошла в душ.
Вода шла то кипяток, то еле тёплая. Духота, чужие разговоры про огурцы, Ростов с длинной пересадкой. Вытерлась тонким полотенцем, надела ситцевое платье. Оно всегда лежало в чемодане, но за тринадцать лет толком ни разу так и не надевалось. Посмотрела в зеркало над раковиной. Пятьдесят два. Волосы в тёмно-русый, на ночь крем, в ателье девочки иногда говорили, что у неё руки моложе лица. Руки как руки. Короткие ногти, сухая сеточка от ниток и булавок.
Пошла к морю.
Шла по той же улице, по которой ходила годами, только сегодня в другую сторону от Ритиного дома. Дом оставался где-то справа, за поворотом. Надежда нарочно не оглянулась. Прошла мимо «Магнита», мимо шашлычной, мимо ларька с кругами и ластами, мимо тётки с термосом варёной кукурузы. Взяла початок, села на лавочку у пляжа и ела, обжигаясь.
Вот ради чего, оказывается. Сесть и есть кукурузу. Год копила.
Телефон в сумке помолчал минут сорок. Потом опять.
— Надя. — Теперь голос уставший. — Ну ты издеваешься. У меня в шестой люди с чемоданами стоят. Люда ушла, я тебе сказала. Сергей в Краснодаре за насосом для котла. Я одна. Подойди, Христа ради, я потом с тобой сяду чай пить.
— Рит. У тебя номер свободный есть сейчас?
— В смысле?
— Ну в смысле. Если я не приду заселять, что ты сделаешь.
— Надь. Ты серьёзно.
— Серьёзно.
— У меня люди с ребёнком. Где я их поставлю. Ты где вообще.
— В «Маяке». До тридцатого.
Пауза.
— То есть ты правда номер сняла. Я думала, ты шутишь.
— Я в мае говорила.
— В мае много чего говорят. Надь. Ты серьёзно. У меня сезон. Я не справляюсь. Ты же видишь, что тут.
— Я ничего не вижу, Рит. Я только приехала.
— Вот зайди и увидь.
Надежда не ответила. Смотрела, как девочка лет четырёх боком заходила в воду, держа мать за указательный палец. Мать наклонялась, подтыкала под мышки круг с уточкой.
— Рит. Я сегодня не подойду.
— То есть как не подойдёшь.
— Вот так. Я отдыхаю.
Отключилась. Сердце не колотилось, руки не дрожали, ничего такого. Было только мутное, вязкое чувство, как будто занозу из пальца вынула и место ещё саднит, хотя больше не колет.
Вечером всё-таки пошла.
Не потому что сдалась. Себе сказала так: завтра с утра не иду, послезавтра не иду, а сегодня вечером зайду на пятнадцать минут, отдам, что везла. Полотенце из Иванова для Дашки, Оксаниной. И конверт со старым запасным ключом от Ритиной калитки. Ключ тринадцать лет лежал у Надежды в кошельке, между карточками. Каждый раз, когда доставала оплатить проезд в маршрутке в Туле, задевала его пальцем.
Во дворе было обычное сезонное месиво. Под навесом сохло бельё в три ряда, простыни, наволочки, детские маечки. На плитке у крыльца два раскрытых чемодана. На пластиковом стуле в углу толстый мужик в мокрых шортах говорил по телефону про бронь на август. У калитки крутились два мальчишки с надувной акулой. Из летней кухни несло томатами и жареным луком. В коридоре — хлорка и чужой стиральный порошок. Всё родное, всё знакомое до того, что тошно.
Рита стояла у стиральной машины. Той самой. Восемь лет назад они вдвоём ездили за ней в «Эльдорадо» в Краснодар. Надежда добавила тридцать две тысячи с отпускных. Рита сказала: сезон отобьёт, потом разделим. Машина с тех пор стирала каждый день с мая по октябрь, восемь лет. Делить никто ничего не стал.
— Наконец-то. — Рита не оборачивалась, только по звуку шагов поняла, что свои. — Я думала, ты до утра будешь строить характер.
— Я на пятнадцать минут. Я подарок привезла.
— Подарок. У меня тут шестая ревёт, у них вода еле тёплая. Ты понимаешь, что такое еле тёплая в сезон. Это отзыв с одной звездой, вот что это такое.
— Что с бойлером.
— А я откуда знаю. Сергей вернётся, посмотрит. Ты лучше в прачечную зайди, там машина полная, надо развесить, а я ужин ещё не доделала.
Надежда стояла в коридоре. Смотрела на сестру сбоку. Рита за год постарела. Мешки под глазами, крашеные волосы, у корней белая полоса в два пальца. На ней был старый фартук в подсолнухах, Надежда его помнила ещё с позапрошлого лета, с того самого лета, когда у Риты порвалась лямка и Надежда ей пришивала новую из обрезка.
— Рит. Ты меня слышишь.
— Слышу, Надь. Чего ты.
— Я не буду развешивать.
Рита наконец повернулась. Глаза красные, не от слёз, от недосыпа.
— Ты чего, Надь. Ты обиделась, что ли. На что.
— Я не обиделась. Я в отпуске.
— В отпуске. — Рита повторила слово, как будто впервые его попробовала на язык. — Ну ты даёшь. Ты сюда тринадцать лет ездишь. И ни разу это не было отпуск. А сейчас решила, значит.
— Тринадцать, — сказала Надежда. И сама удивилась, что это число отдельно так стоит.
— Ну тринадцать. Ты нормально приезжала. А сейчас у тебя что, кризис какой. С чего вдруг.
— С того, что я устала.
— А я не устала. — Рита голос не повысила, она никогда не повышала, она делала его плотным, как будто прижимала тебя им к стене. — Я не устала, да. Я тут с мая торчу. У меня Оксанка с малой, у меня Сергей то есть, то нет, у меня Люда, сволочь, уволилась в разгар. А ты приехала и лапки сложила.
— У тебя Люда почему уволилась.
— А тебе какое дело.
— Интересно.
— Потому что захотела по две с половиной в день за уборку. По две с половиной, Надь. За что. Кровати стелить. Я ей по тысяче восемьсот платила, и то от щедрот. Тут все по полторы берут. Она о себе возомнила.
Надежда кивнула. Не в согласии. Как будто что-то про себя пометила.
— Понятно.
— Что тебе понятно.
— Ничего. Рит. Вот ключ. Я больше у тебя ничем не помогу. Я приехала отдохнуть.
Она положила на краешек стиральной машины маленький конверт с ключом. Рядом пакет с полотенцем.
— Это Дашке. Махровое, иваново. Скажи Оксане, я передала.
— Надь. Ты издеваешься.
— Нет.
— Ты издеваешься. У меня пятая завтра в одиннадцать заселяется. У меня восьмая в два. У меня Сергей сказал, поздно будет. Ты хочешь, чтобы я одна.
— Я хочу, чтобы ты наняла человека.
— У меня денег нет на человека.
— У тебя дом забит. У тебя семь комнат.
— И что.
— И то, Рит. Семь по две с половиной — это семнадцать с половиной в сутки. Я считать умею, ты знаешь.
— Ты меня считать пришла.
— Я пришла ключ отдать.
Рита посмотрела тяжело. Губы поджала.
— Ну иди. Иди в свой «Маяк». Посмотрим, насколько тебя хватит.
Надежда вышла во двор. На плитке один из чемоданов всё ещё стоял раскрытый, из него торчала детская панамка с ромашками. Надежда переступила через лямку и пошла к калитке.
— Теть Надь.
Оксана догнала её у самых ворот. Запыхавшаяся, с Дашкой на бедре.
— Теть Надь, ну ты чего. Мама там в истерике, говорит, ты ей ключ кинула.
— Я не кинула. Я положила.
— Ну какая разница. Слушай, я к тебе по делу. Ты же всё равно до девяти у себя будешь, да. В «Маяке». Ты мне Дашку не возьмёшь на час. У меня парикмахерская, я три недели ждала.
Надежда посмотрела на Дашку. Нос облез, в руке недоеденный пряник, из пряника крошки на Оксанину кофту.
— Оксан. Не возьму.
— Теть Надь. На час.
— Не возьму.
— Ну ты чего. Это же Дашка. Она тебя любит.
— Я её тоже люблю. Не возьму.
Оксана моргнула. У неё на лице стало такое выражение, как бывает у людей, которые попросили таксиста подождать три минуты и увидели, как он уезжает.
— Ты серьёзно.
— Серьёзно.
— Теть Надь, ты нормально себя чувствуешь.
— Нормально.
— Мама говорит, ты в пансионат съехала. Это что, протест.
— Это отпуск.
— Ну отпуск. У нас у всех отпуск. Мы же не съезжаем в гостиницу.
— У вас здесь работа, Оксан. У вас бизнес. А у меня здесь всегда был чужой бизнес, в котором я за так.
Сказала и сама прислушалась. Обычно на таких словах язык у неё как будто задевал что-то в горле и она сворачивала на «да ладно, чего там, все свои». А сейчас ничего не задело.
Оксана поджала губы, как мать. И правда как мать.
— Красиво заговорила. Городская.
— Я всегда была городская, Оксан. Я в Туле живу.
И пошла. Не оглядывалась. За спиной Дашка запищала, и Оксана её осадила тем резким голосом, каким обычно разговаривала не с ребёнком, а с мужем по телефону.
Утром Надежда спала до девяти. Она не помнила, когда в последний раз в июле спала до девяти. Проснулась оттого, что во дворе пансионата кто-то громко звал какого-то Лёшу. Лёша не отзывался. Его звали ещё раз пять, с разной интонацией — сначала весело, потом плаксиво, потом зло.
Пошла на завтрак. Омлет, сосиска, два куска хлеба, чай в стакане с подстаканником, как в поезде. Села в углу. За соседним столом две женщины её возраста обсуждали экскурсию на водопады. Одна говорила, что сорок километров по серпантину она не выдержит, вторая отвечала, что там микроавтобус с кондиционером. Надежда подумала, что в среду можно и съездить. Просто так. Она никогда не ездила на водопады, хотя они были в часе от посёлка.
После завтрака пошла на пляж. До одиннадцати просто сидела под зонтиком, читала детектив, купленный на вокзале, — в Ростове бегала за книжкой на всю пересадку, потому что ничего не взяла с собой. Периодически заходила в воду. Вода была тёплая, мутноватая, с медузами у дна, но настоящая. В одиннадцать позвонила Рита.
— Надя, слушай. Я не злюсь. Я всё понимаю. Ты устала, ты обиделась, не будем. Но у меня реально беда. В третьей засор. Канализация. Запах пошёл. Постояльцы в шоке. Сантехник только к четырём. Мне надо людей перевести в шестую, а в шестой не убрано после отъезда.
— Я на пляже, Рит.
— Я поняла, что на пляже. Я не на работу зову. Я прошу одну комнату убрать. Одну. Сорок минут тебе.
— Я не приду.
— Надя, ты человек вообще.
— Человек.
— Ты сестра мне или кто.
— Сестра.
— Так чего ты на пляже, когда у меня тут канализация.
— Потому что твоя канализация — это твоя канализация.
Рита замолчала. Надежда слышала её дыхание, шум воды на её стороне, чей-то детский смех. И ещё слышно было, как на Ритиной стороне хлопнула дверь.
— Знаешь что, Надь. — Голос Риты был тихий. — Ты сюда не отдыхать ездишь. Ты сюда приезжаешь отрабатывать своё. Ты сама не понимаешь, что ли. Ты сколько в этот дом вложила, ты думаешь, я это просто так. Я за это не отплатила. Я отплатила тем, что ты тут каждое лето у моря. Бесплатно. Три недели. В частном секторе посмотри, сколько это стоит.
Надежда сидела под зонтом, смотрела, как ноги ей лижет волна, и слушала, как родная сестра вслух, своим обычным голосом, объясняет ей, что её тринадцать лет бесплатно держали у моря в обмен на её же труд и её же деньги. Не какой-нибудь муж алкаш, не свекровь, не чужая тётка. Сестра.
— Рит. Во-первых, я приезжала на девять-десять дней. Не на три недели.
— Ну тем более.
— Что тем более.
— Дешевле тебе вставало.
— Рит. Я за эти дни столько простыней перестирала, что на них новую гостиницу можно открыть. Машина твоя — наполовину моя. Бойлер наполовину мой. Матрасы я в двадцать втором брала. Шесть штук. Я каждую сумму помню. Я не считала тебе их, потому что ты сестра. А ты мне сейчас говоришь, что я отрабатывала своё.
— Ну Надь. Ну не цепляйся ты за слова.
— Я не цепляюсь. Я расслышала.
— Перегнула. Бывает. Ты понимаешь, сколько у меня на голове.
— Понимаю. Поэтому и не иду.
Отключилась и положила телефон экраном вниз на полотенце. Море шумело ровно, с паузами. Как стиральная машина в конце цикла. Надежда коротко фыркнула — сравнение пришло из её собственной головы, и это было стыдно и смешно одновременно. Даже тут она думала про стирку.
В обед не пошла в столовую. Купила на набережной чебурек и бутылку минералки. Чебурек был жирный, с говядиной, тесто пузырями, рука за ручку пакета сразу стала масляной. Она стояла у парапета и смотрела, как катер тащит за собой банан с визжащими подростками.
Телефон дёрнулся. От Оксаны.
«Теть Надь, мама плачет. Приди пжл. Ты же видишь, что у нас».
Надежда дожевала, вытерла пальцы о салфетку и ответила:
«Оксан, пусть мама не плачет. Пусть вернёт Люду и доплатит до двух с половиной. Окупится за три дня».
Ответа не было долго. Потом: «Ты жёсткая стала».
Надежда не ответила. Жёсткая. Это было новое слово про неё. Она его попробовала про себя и поняла, что не знает, идёт оно ей или нет. Раньше про неё говорили «безотказная».
К вечеру пошла на экскурсию. Не на водопады, а на ближнюю, короткую, к старой крепости над морем. Автобус набрали полный, ехали минут сорок, гид попался бойкий, с хрипотцой, рассказывал без бумажки, путал Екатерину с Елизаветой и сам же себя поправлял. Надежда стояла у каменной стены, смотрела вниз, на бухту. За тринадцать лет она сюда ни разу не доходила, хотя крепость была в получасе от Ритиной калитки.
Рядом женщина лет шестидесяти фотографировала мужа на смартфон.
— Вы простите. Вас не сфотать с нами? А то мы всё вдвоём да вдвоём.
— Сфотайте.
Надежда встала рядом. Муж этой женщины по-свойски приобнял её за плечо, как будто они были знакомы, и они втроём улыбнулись в камеру незнакомой тётки с планшетом. Фотографию Надежда потом не попросила. Ей хватило, что она там стояла.
Через день Сергей приехал к ней сам.
Она сидела во дворе «Маяка» под виноградом, пила растворимый кофе из пакетика. Сергей — большой, плотный, в мятой рубашке, нос красный от солнца — подошёл без здрасьте, сел напротив, поскрёб щетину, как будто не знал, с чего начать.
— Надь. Прости, что влезаю. Я не по Ритиной просьбе. Она не знает, что я здесь.
— Верю.
— Вы там крепко. Она всю ночь не спала. Я её такой давно не видел.
— Я её тоже.
— Надь, слушай. — Он ладонью провёл по столу, как будто крошки собирал, которых там не было. — Ты в чём-то права. Я не слепой. Я вижу, что ты тут каждое лето пашешь. Я ей сказал — Надя приехала отдыхать, дай ей хоть два дня. Она не слышит. У неё голова сезоном забита.
— Серёж. Ты это сейчас зачем говоришь.
— Слушай. Ты знаешь, что у нас в этом году выручка хорошая. Реально хорошая. Мы крышу две недели назад перекрыли над вторым этажом. Сплиты в три комнаты. Это не пять копеек.
— Рада за вас.
— Да ты не обижайся. Я к чему. Я Рите говорю — давай хоть сейчас Наде что-то отдадим. Она за матрасы одна платила. За бельё. Пора бы. Она — потом. У неё всё потом.
— И что.
Он достал из нагрудного кармана сложенный вдвое конверт. Положил на стол. Придавил сверху сахарницей, чтоб не сдуло. На конверте был банковский логотип, старый, года два назад такие раздавали.
— Тут пятьдесят. Это не всё, что мы тебе должны. Я знаю, что не всё. Это сколько я сейчас смог из оборота вытащить без скандала. Остальное мы вернём. Обещаю. Только ты её совсем-то не бросай, Надь. Она сестра.
Надежда посмотрела на конверт. Потом на Сергея. У него было усталое честное лицо человека, который тринадцать лет держался в стороне и первый раз влез.
— Серёж. Деньги возьму. Спасибо. Но я туда работать не вернусь. Ни сегодня, ни завтра, ни в следующем году.
— В следующем году видно будет.
— Видно. Только я тебе сразу, чтоб ты не надеялся. Я туда бесплатно больше не поеду. И за деньги не поеду. И жить не поеду. Надо будет к морю — сниму комнату, как сейчас.
Он кивнул. Не обиделся, не уговаривал. Просто кивнул.
— Я Рите так и скажу.
— Скажи. И ещё. Пусть вернёт Люду. Люда нормальная, аккуратная. А за две с половиной ты бы сам в уборщицы не пошёл.
Сергей хмыкнул.
— Не пошёл бы.
Ушёл. Надежда подержала конверт в руке, не открывая. Потом спрятала в сумку, в тот же карман, где раньше лежал ключ от Ритиной калитки. Карман оказался как будто не пустой.
В последний вечер она сходила в парикмахерскую на набережной. Подстриглась коротко, как давно собиралась. Мастерица попалась молодая, молчаливая, работала хорошо. Потом Надежда зашла в кафе напротив, заказала рыбу на гриле и компот. Рыба была хорошая, мелкая, с хрустящей кожей. Ела медленно, как человек, которого никто не ждёт.
Рита не звонила два дня. Оксана прислала одно сообщение: «Теть Надь, мы тебя всё равно любим». Надежда прочитала и не ответила. Не потому что не любила в ответ. А потому что не знала, как правильно написать, и не хотела написать неправильно.
Утром в день отъезда пошла к морю последний раз. Людей было мало, несколько пловцов далеко у буйков и женщина с собакой. Надежда зашла по пояс, потом по плечи, окунулась с головой, вынырнула и какое-то время просто стояла.
Тринадцать лет она к этому морю подходила или с пакетом из «Магнита», или с чужим ребёнком на руках, или в перерыве между стиркой и обедом на пятнадцать гостей. Сейчас стояла одна. Руки пустые. Со двора никто её имя не кричал.
Вышла из воды, вытерлась, пошла в номер, собрала чемодан. На стойке отдала ключ и сказала:
— Я ещё одну ночь останусь. До послезавтра.
Девушка-администраторша посмотрела удивлённо.
— Вы же сегодня уезжали.
— Передумала. Перепутала даты у поезда.
Не перепутала. Просто заплатила себе ещё одни сутки из тех денег, которые обычно оставляла сестре «на хозяйство, чтоб не с пустыми руками». В этом году не отдала. Теперь это был её лишний день у моря.
Вечером она шла по набережной, ела мороженое в вафельном рожке, оно капало на пальцы, она облизывала пальцы и думала о том, что в Туле в понедельник у неё в ателье заказ на четыре школьных сарафана, а на неделе свадьба, где надо подгонять платье, у невесты, как всегда, всё в последний момент, и мать невесты обязательно скажет, что бок немного жмёт, хотя бок у неё жмёт не от платья, а от того, что мать невесты сама плохо спит перед свадьбой. Руки привычно примерялись к работе. Это была её работа, за которую ей платили по ведомости, и по которой она знала каждый шов.
Телефон в сумке молчал. Она не смотрела, настоящее это молчание или просто нет сети. Ей было всё равно.
Где-то под мороженым и под тёплым вечером саднило. Рита всё-таки сестра. Оксана всё-таки племянница. Дашка с облезлым носом всё-таки росла, и Надежда её любила. Это не прошло оттого, что она положила ключ на стиральную машину.
Только саднило по-другому. Раньше — оттого, что отпуск её в очередной раз съели. Теперь — оттого, что она первый раз его съесть не дала, и теперь надо было как-то с этим жить. С тем, что родные на неё за это в обиде.
Она доела мороженое, бумажку кинула в урну и пошла в «Маяк». Завтра ещё один день здесь, одна. Потом поезд, Тула, ателье, школьные сарафаны, свадебное платье. Обычная жизнь.
У входа администраторша её окликнула.
— Надежда Викторовна, вам оставили. Женщина принесла. Не назвалась.
На стойке лежал пакет. Внутри — то самое полотенце. Махровое, иваново, с ромашками. Которое Надежда везла Дашке. К нему скотчем был приклеен листок из школьной тетради в клеточку. Лист был вырван неаккуратно, с бахромой.
«Надь. Я подумаю. Р.»
Надежда долго смотрела на этот листок. Буква «Р» у Риты с детства писалась с крючком вниз, и крючок был тот же. Потом сложила листок пополам и убрала в сумку, в тот же карман, где лежал конверт Сергея. Карман стал ещё не пустее.
— Спасибо, — сказала она администраторше.
Полотенце взяла с собой в номер. Стирать его не собиралась. Завтра, когда пойдёт последний раз к морю, возьмёт его вместо своего. Оно было новое, чужое ей пока, но мягкое. И пахло домом, не её домом, но домом, в который она тринадцать лет носила свои руки.
Легла, выключила свет. Снаружи кто-то волок по плитке чемодан с западающим колесом — дзынь-дзынь-дзынь. Вентилятор гудел. Надежда закрыла глаза и уснула без снов, как давно не спала.
