Сапоги он снял ещё в подъезде. Старая привычка — Лена всегда ругала за грязь в прихожей, а потом привычка осталась, хотя самой Лены дома почти никогда не было. Или он почти никогда не приходил домой вовремя. Это смотря как считать.
Денис поставил сапоги у батареи и прислушался.
Тишина. Значит, ждёт. Или спит. Или ушла раньше, чем он успел предупредить, что задержится. Хотя предупреждать он перестал месяца три назад — зачем, если она не спрашивает? А она не спрашивала — это тоже вошло в привычку. Он не объясняет. Она не спрашивает. Всё ровно, всё тихо, как будто ничего особенного не происходит.
Он потёр лицо ладонями. От рук пахло чужими духами — лёгкими, цветочными, совсем не такими, как у Лены. У Лены запах был другой, более тяжёлый, восточный, дорогой. Этот флакон стоял у неё на туалетном столике ещё с тех пор, когда они только поженились, и Денис так и не запомнил его названия. Видел его каждое утро, пока брился, видел эти витые стеклянные бока, жёлтоватую крышку — и не запомнил. Так бывает с вещами, которые просто есть.
Он толкнул дверь в прихожую.
Свет в коридоре горел. Это было первое, что его остановило — Лена никогда не оставляла свет просто так, она ходила по квартире и выключала лампочки за собой, как будто считала каждый потраченный киловатт. Он сам когда-то смеялся над этой её чертой. Давно. В те времена, когда они ещё смеялись над чертами друг друга — не обидно, не зло, а так, по-домашнему.
Второе, что его остановило, — голоса.
Не голос. Голоса. Два, а может, три. Женские.
Денис замер у вешалки, держа куртку в руках.
— …я ему так и сказала, — донеслось из кухни, — говорю: Витя, ты или человек, или нет. Потому что так нельзя.
— И что он?
— Что, что. Молчит. Они все молчат, когда им нечего сказать.
Смех. Негромкий, но настоящий — не тот смех, который Денис слышал от Лены в последние месяцы, редкий и какой-то виноватый, как будто она смеялась тайком от самой себя.
Он повесил куртку и пошёл на кухню.
Их было трое. Лена сидела с краю, у окна, как всегда — ей нравилось смотреть на улицу, даже когда там смотреть было не на что, даже когда за стеклом был только серый двор и голые тополя. Напротив неё — Тамара, соседка снизу, крупная женщина с короткими крашеными волосами, которую Денис видел, может быть, раза четыре за всё время, что они жили в этом доме. И ещё одна, незнакомая, — пожилая, с прямой спиной и стаканом чая в руках. Хорошее лицо. Усталое, но живое.
На столе стояло три кружки, тарелка с печеньем и бутылка кагора, початая примерно на треть. Тарелку с печеньем Денис не видел, кажется, лет пять — они не держали дома печенья, Лена считала это лишними калориями. Значит, специально купила.
Денис остановился в дверях.
Лена подняла голову. Посмотрела на него — спокойно, без удивления, как будто он пришёл именно тогда, когда и должен был прийти.
— Пришёл, — сказала она. Не вопрос, не упрёк. Просто факт.
— Пришёл, — повторил он.
Тамара покосилась на него и отвернулась к окну. Незнакомая женщина подняла стакан с чаем и сделала маленький глоток, глядя в сторону. Никто не сказал «добрый вечер» и никто не предложил ему присесть.
— Ты есть будешь? — спросила Лена.
— Нет. Я… не голодный.
— Ладно.
Она не спросила, где он был. Не спросила, почему так поздно. Просто взяла свою кружку, обхватила её двумя руками и снова посмотрела в окно.
Денис стоял в дверях ещё секунду. Потом повернулся и пошёл в спальню.
—
Он лежал поверх одеяла и смотрел в потолок.
С кухни доносились голоса — то затихали, то поднимались чуть громче. Иногда звякала кружка о блюдце. Один раз все засмеялись разом, и Денис невольно прислушался, пытаясь понять, над чем, — но разобрал только конец фразы: «…а он говорит — я не знал». И снова смех.
Чужие духи уже почти выветрились. Или он привык — это всегда трудно различить.
Он взял телефон, посмотрел на экран и положил обратно.
Наташа прислала сообщение полтора часа назад: «Ты доехал?» Он не ответил. Не потому что не хотел, а потому что не знал, что написать. «Да, доехал, сижу в спальне и слушаю, как моя жена пьёт кагор с соседками». Это звучало бы странно. Хотя почему странно — это была правда.
Он повернулся на бок.
На тумбочке стоял будильник — старый, механический, Лена привезла его от матери, когда та переехала в дом престарелых. Будильник тикал. Денис давно перестал его замечать, а сейчас вдруг услышал — отчётливо, как в полной тишине. Странная вещь — замечать то, что было всегда. Как будто кто-то повернул какую-то ручку, и звук стал слышен.
Тик. Тик. Тик.
Он закрыл глаза.
В начале он думал — это временно. Что у него с Наташей — это не то, что кажется. Просто нужно было куда-то выйти из-под этой тишины, из-под вот этого: пришёл, поел, лёг, встал, ушёл. Из-под ощущения, что они с Леной давно уже не муж и жена, а просто два человека, которые спят в одной кровати и иногда говорят о счетах за коммунальные услуги. Он думал — у него с Наташей это разовое, это пройдёт, это ничего не значит.
Прошло полгода.
Он не знал, что думать теперь.
—
Лена вошла около полуночи. Он не спал, но дышал ровно — сам не знал зачем. Просто так получилось.
Она не зажгла свет. Разделась в темноте — привычно, тихо, — легла на свою сторону. Кровать чуть скрипнула.
Пауза.
— Денис, — сказала она.
— Угу.
— Ты чужими духами пахнешь.
Он не ответил сразу. Пауза растянулась — секунда, две, три. Он думал: сейчас надо что-то сказать. Что-то объяснить. Придумать что-то. Он всегда раньше придумывал — не слишком сложно, просто ровно настолько, чтобы не было явной дыры. Но сейчас ничего не шло. Слов не было. Была только темнота и будильник, который тикал.
— Знаю, — сказал он наконец.
Лена не ответила. Он ждал — чего, он бы не смог объяснить. Слёз? Крика? Вопросов? Но она просто лежала рядом, и он слышал её дыхание — ровное, почти спокойное.
— Кто эта женщина? — спросил он. — Незнакомая. С прямой спиной.
— Валентина Михайловна. Из первого подъезда. Она раньше преподавала историю в школе. Теперь на пенсии.
— Откуда ты её знаешь?
— Познакомились в магазине. Три недели назад. Мы обе стояли у хлебной полки, и она спросила, берёте ли вы ржаной. А я сказала — беру, но сейчас уже редко пеку сама. И мы разговорились.
— Ты хлеб пекла? — Он не помнил этого. Хотя нет — помнил. Было такое, в самом начале, когда они только въехали в эту квартиру и ещё думали, что начинают новую жизнь.
— Пекла. Давно.
— И ты её пригласила?
— Она одна живёт. Дети в другом городе. — Лена помолчала. — Это не так странно — позвать человека в гости, Денис.
— Я не говорю, что странно.
— По лицу было видно, что говоришь.
Он не ответил.
— Давно ты так?
— Как — так?
— Приглашаешь людей.
Лена помолчала.
— С осени. Примерно.
С осени. Значит, три месяца. Значит, пока он ездил к Наташе и придумывал объяснения про совещания, которых не было, и командировки, которые длились ровно столько, сколько нужно, чтобы провести ночь в другом месте, — Лена приглашала незнакомых женщин и пила с ними кагор и ела печенье, которое раньше не держала дома.
Он не знал, что с этим делать.
— Почему ты мне не сказала?
— Ты не спрашивал.
Это было правдой. Он не спрашивал. Он приходил поздно или не приходил вовсе, клал телефон экраном вниз и говорил «не голодный», когда был голоден, просто потому что есть здесь, с ней, означало сидеть напротив и смотреть в тарелку и думать о том, что он делал три часа назад. Проще было сказать «не голодный» и уйти в спальню.
— Лена.
— Что.
— Ты знала?
Долгая пауза. Такая долгая, что он успел подумать: может, она уснула. Но нет — она не спала, он слышал, как она дышит, чуть быстрее, чем надо для сна.
— Денис, — сказала она наконец, — я знала с сентября.
Он закрыл глаза. Потолок никуда не делся — он был и с закрытыми глазами, серый и ровный, и будильник тикал.
— Почему ты ничего не сказала.
— Потому что не знала, чего хочу. — Она говорила ровно, без надрыва, как будто рассказывала о чём-то, что случилось давно и с кем-то другим. — Я думала — пройдёт. Потом думала — может, я сама виновата, что у нас давно уже ничего нет. Потом злилась. Потом перестала злиться и начала думать о другом.
— О чём?
— О разном. — Пауза. — О том, что хочу поехать в Суздаль. Что надо записаться к стоматологу. Что у Валентины Михайловны муж умер в апреле, и она до сих пор держит его очки на тумбочке, потому что не знает, куда их деть.
— Очки на тумбочке…
— Да. Она рассказывала сегодня. Говорит — убрать не могу, а смотреть тяжело. И так и стоят.
Денис лежал и думал об этих очках. О том, каково это — знать, что человек уже не придёт за ними, и всё равно оставлять их на месте. Не потому что забыл убрать. А потому что убрать — значит признать окончательно.
— Я не знал, что ты хочешь в Суздаль, — сказал он наконец. Это прозвучало глупо даже для него самого.
— Ты многого не знал.
— Или не спрашивал.
— Или не спрашивал, — согласилась она.
Это было хуже, чем возражение. Когда человек просто соглашается — это значит, что он уже давно всё для себя решил и теперь только ждёт, пока ты тоже дойдёшь.
—
Утром он проснулся от запаха кофе.
Лена стояла у плиты — в халате, с волосами, убранными в неровный узел, — и помешивала что-то в турке. На столе уже стояли две кружки. Не одна — две.
Денис сел на табурет. Посмотрел на кружки.
— Ты мне тоже сделала?
— Сделала.
Он взял свою кружку. Она была горячей — пальцы сразу почувствовали тепло через керамику. Белая кружка с синей полосой по краю, он сам её когда-то купил, давно, в подарок ей, а она отдала ему, потому что синий цвет ей разонравился. Такие маленькие истории есть у каждой вещи в доме, если помнить.
— Лена. Нам надо поговорить.
— Знаю.
— Я не знаю, как начать.
— Начни с того, чего ты хочешь. — Она не смотрела на него — смотрела в турку, помешивала медленно, по кругу. — Не что считаешь правильным. Не что должен сказать. Что хочешь.
Денис держал кружку двумя руками. Кофе пах сильно и хорошо, как всегда — Лена умела варить кофе, это было одно из немногих, что он замечал и про что иногда думал в другом месте, у Наташи, где кофе был из капсул и пах иначе — кисловато, химически. Он тогда пил и думал: надо будет сказать Лене, что её кофе лучше. Но не говорил никогда.
— Я не знаю, чего хочу, — сказал он честно.
— Я знаю.
Он поднял голову.
— Чего?
Она сняла турку с огня, разлила кофе по кружкам — аккуратно, почти до краёв, — поставила турку на подставку и наконец посмотрела на него. Смотрела долго — не с обвинением, не с тоской. Как-то иначе. Как человек, который долго думал и наконец дотерпел до разговора.
— Ты хочешь, чтобы я сказала, что всё нормально. Что я не злюсь. Что можно продолжать, как было, — ты туда, я тут, и никто никому ничего не должен объяснять.
— Нет, — сказал он.
— Нет?
— Нет. Это не то, чего я хочу.
Лена смотрела на него. Он не отвёл взгляд.
— Тогда чего?
— Не знаю. — Он поставил кружку. — Но не этого. Не так, как было.
За окном было серое февральское утро. Голые ветки, серое небо, голуби на карнизе соседнего дома — три штуки, сидели и никуда не летели. Денис смотрел на них и думал о том, что прошлой весной они с Леной собирались покрасить кухню. Купили краску, выбрали цвет — тёплый, желтоватый, она говорила, что в жёлтой кухне приятнее завтракать. Краска до сих пор стояла в кладовке. Он вспомнил об этом сейчас — некстати, глупо. Но вспомнил.
— Я устала, Денис, — сказала Лена. — Не от тебя. Вернее, не только от тебя. Я устала от того, что мы с тобой давно уже не разговариваем. Не по-настоящему. Ты приходишь, кладёшь телефон экраном вниз, говоришь «не голодный», и это всё. И я хожу по квартире и думаю — может, мне тоже что-нибудь соврать? Может, мне тоже уйти куда-нибудь и не объяснять?
— Почему ты не ушла?
Она помолчала. Отвернулась, посмотрела в окно — туда, где голуби, — и снова на него.
— Потому что некуда особо. — Маленькая пауза. — И потому что не хотела.
— Не хотела уходить?
— Не хотела становиться тем, кем стал ты.
Это прозвучало тихо. Без злобы — это было хуже, чем с злобой. Злобу он бы пережил, злоба была бы знакома, с ней можно спорить или молчать. А это — тихое, спокойное, взвешенное — прошло насквозь и осталось там, внутри.
— Лена.
— Что.
— Прости меня.
Она посмотрела в окно. Голуби с карниза снялись и улетели — все трое разом. Карниз стал пустым.
— Я подумаю, — сказала она.
—
Днём он позвонил Наташе.
Стоял у подъезда — не хотел разговаривать в квартире. Было холодно, февральский воздух пах снегом и чем-то железным. Он нажал вызов и ждал.
— Привет, — сказала она. — Ты куда пропал вчера?
— Я дома был.
— Я поняла. — Голос у неё был лёгким, без претензии — она вообще редко предъявляла претензии, это было одно из того, что его когда-то привлекло. Никаких сцен, никаких вопросов, куда и зачем. Просто — как хочешь, так и делай. Он думал, что это хорошо. Теперь думал иначе. Теперь думал, что, может, именно это и было признаком того, что никому особо не нужно — ни ему, ни ей самой.
— Всё нормально?
— Нет, — сказал он.
Пауза.
— Понятно, — сказала она. И помолчала ещё секунду. Он ждал — чего, и сам не знал. Может, что она начнёт спрашивать. Может, что скажет что-то, что поможет понять, как быть дальше. — Ты говори, как решишь.
Он не сказал «хорошо». Просто нажал отбой.
Постоял у подъезда ещё минуту. Пнул сугроб у бордюра — несильно, просто так. Снег был мокрым, тяжёлым, февральским. Наташа, наверное, сейчас сидит в своей квартире и смотрит в телефон. Или не смотрит — она умела быть занятой собой, это тоже была её черта. Он подумал о ней — и понял, что думает о ней как о чём-то, что уже стало прошлым. Как думают об отрезанном.
Потом пошёл наверх.
—
Кухня была пустой. Лена ушла куда-то — пальто не висело на вешалке. Денис сел за стол, там, где она обычно сидит — у окна, — и посмотрел во двор.
Двор был обыкновенным. Горка, скамейки, старый тополь, которому лет пятьдесят точно. Он никогда раньше не сидел на её месте. Всегда напротив — там, где спиной к окну, где видишь не двор, а кухню. А отсюда видно, что делается снаружи: как мальчишка катит велосипед по расчищенной дорожке, как две женщины стоят у подъезда и что-то обсуждают, как сосед из третьего этажа курит на балконе и смотрит в никуда.
Лена смотрела на это каждый вечер, пока он ел и не замечал её.
Он не знал этого. Не думал об этом никогда.
Зазвонил телефон. Мама — он нажал отбой, потом написал: «Перезвоню вечером». Мама звонила раз в неделю, спрашивала про работу, про здоровье, иногда про Лену — «как Леночка?» — и он всегда говорил «всё нормально», и мама говорила «ну и хорошо», и на этом разговор про Лену заканчивался.
Он думал о сентябре.
Лена узнала в сентябре. Значит, она пять месяцев это носила — сама, молча, ходила по квартире, выключала свет, смотрела в окно и никому ничего не говорила. Потом стала приглашать женщин и пить кагор. Завела себе маленькую жизнь внутри большой пустой квартиры. И он не заметил. Ходил и не замечал.
Ему было стыдно. По-настоящему, по-тёплому — не то острое, которое проходит, как только закрываешь за собой чужую дверь, а другое, медленное, как вода, которая промочила насквозь и теперь надо идти с этим.
Он встал, дошёл до кладовки и открыл её.
Краска стояла в углу — две банки, закрытые, нетронутые. Тёплый жёлтый. Он присел, снял крышку с одной банки. Краска была целой, не засохшей — значит, можно ещё. Он закрыл крышку обратно и поставил банку на место. Потом закрыл кладовку и вернулся на кухню.
Сел снова у окна. Во дворе мальчишка бросил велосипед у горки и полез наверх. Горка была обледенелая, он скользил и смеялся.
—
Лена пришла около пяти, с пакетом. Поставила пакет на стол, достала мандарины, хлеб, что-то в фольге.
— Ты дома, — сказала она. Не удивлённо — просто констатировала.
— Дома.
Она стала разбирать покупки. Он смотрел на её руки — привычные движения, всё на своё место, холодильник, полка, стол.
— Лена, — сказал он. — Там краска в кладовке. Жёлтая. Ты хотела покрасить кухню.
Она остановилась. Посмотрела на него через плечо.
— Помню.
— Можно покрасить. Если хочешь. В выходные.
Долгая пауза. Потом она повернулась к нему — не с теплотой, не с холодом, а с чем-то средним, внимательным. Как смотрят на человека, которого давно знаешь, но сейчас смотришь заново — пытаешься понять, тот ли это человек, или другой.
— Это не ответ на вопрос, который стоит между нами, Денис.
— Я знаю. — Он не отводил взгляд. — Это просто краска. Я просто подумал о ней.
Она смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула — коротко, неопределённо — и повернулась к холодильнику.
— Посмотрим, — сказала она.
—
Вечером они сидели на кухне вдвоём.
Лена достала ту же бутылку кагора — почти пустую — и поставила на стол. Достала две рюмки. Это был не жест примирения, Денис это понял сразу, — это было просто: вот стол, вот мы, вот вино. Надо с чего-то начать, а с чего-то начинать всё равно придётся.
— Ты правда хочешь в Суздаль? — спросил он.
— Правда.
— Зимой?
— Особенно зимой. Там красиво зимой, я видела фотографии. Снег, маленькие церкви, тишина. Там почти нет людей зимой.
— Я никогда не был в Суздале.
— Я тоже.
Он налил в обе рюмки. Немного — бутылка была почти пустой.
— Можно поехать, — сказал он.
Лена взяла рюмку. Посмотрела на него — долго, как будто проверяла что-то, пытаясь понять, говорит он это потому что хочет, или потому что нужно что-то сказать и это первое, что пришло.
— Можно, — сказала она наконец. — Но это не значит, что всё решено.
— Я знаю.
— И это не значит, что я всё простила.
— Я знаю.
— И разговор не закончен. Он только начался.
— Я знаю, Лена.
Она кивнула. Подняла рюмку. Он поднял свою.
Они не чокались — просто каждый выпил сам по себе, глядя в разные стороны. Потом Лена поставила рюмку и сказала:
— Валентина Михайловна звала нас на следующей неделе. У неё день рождения. Восемьдесят лет.
— Нас?
— Нас. Я сказала, что муж, возможно, придёт.
Денис посмотрел на неё.
— Ты сказала «муж»?
— Сказала. — Лена пожала плечами. — Не знала, как ещё назвать.
Он смотрел на неё — на её прямую спину, на руки, сложенные на столе, на тёмные тени под глазами, которые раньше не замечал или замечал и не думал о них. Она смотрела в окно. Там было темно — февральский вечер, фонари, редкие прохожие, пустой карниз напротив.
— Она нам покажет очки? — сказал он. — Его очки.
Лена посмотрела на него — с удивлением, что ли. Первый раз за весь день — будто не ожидала.
— Зачем тебе?
— Не знаю, — сказал он честно. — Просто думал о них весь день. О том, каково это — убрать не можешь, а смотреть тяжело. И они просто стоят.
Лена помолчала. Потом что-то в её лице чуть изменилось — не потеплело ещё, но сдвинулось. Как будто она увидела что-то, чего не ждала.
— Наверное, покажет. Если спросить.
— Я приду, — сказал он.
Лена не ответила сразу. Смотрела в стол. Потом:
— Посмотрим.
Это не было «да». Но это не было «нет». Это было — подожди, не торопи, дай мне время привыкнуть к тому, что ты снова здесь и смотришь на меня, а не в телефон. Дай мне время решить, верю ли я тому, что вижу.
Будильник на тумбочке в спальне тикал — его было слышно даже здесь, в кухне, в тишине февральского вечера. Тик. Тик. Тик. Всегда тикал. Просто Денис раньше его не слышал.
Он налил остатки кагора — по чуть-чуть, почти по капле.
— Краску можно в выходные, — сказал он.
Лена взяла свою рюмку. Не ответила. Но не возразила.
Они сидели.
За окном шёл снег — тихий, февральский, без ветра. Ложился на карниз, на тополя во дворе, на всё, что было снаружи. Становилось бело и тихо. И казалось, что если долго сидеть вот так, молча, рядом, то можно, наверное, снова научиться — не объяснять, не оправдываться, не придумывать. Просто быть. Просто сидеть и смотреть, как падает снег.
—
Ночью он лежал и думал о том, как всё это началось.
Не с Наташи. Наташа была позже. Всё началось раньше — с того момента, который он тогда не заметил, а теперь помнил отчётливо. Осень позапрошлого года, они ехали на дачу к родителям Лены, долго стояли в пробке, и она что-то рассказывала — что-то про коллег, про какую-то ситуацию на работе, он уже не помнил подробностей. Но помнил, что смотрел в окно и думал о другом. О работе, о каком-то проекте, о чём-то своём. И она замолчала на середине фразы. Он не спросил почему. Она не продолжила.
Это было всё. Просто — замолчала. И он не спросил.
Потом таких моментов было много. Он научился их не замечать, а она научилась не начинать. И вот так, постепенно, незаметно, как будто само собой — они разъехались в разные стороны прямо внутри одной квартиры.
— Ты не спишь, — сказала Лена в темноте.
— Не сплю.
— Думаешь?
— Думаю.
Пауза.
— О чём?
Он мог соврать. Мог сказать — ни о чём. Или — о работе. Или просто промолчать. Всё это было привычным, всё это он умел.
— О том, когда это началось, — сказал он. — У нас.
Лена не ответила сразу. Потом:
— Я тоже думала об этом. Долго.
— И?
— Я не знаю точной даты. — Она говорила тихо, почти в потолок. — Не было какого-то одного дня. Просто в какой-то момент я поняла, что мы разговариваем только о бытовом. О том, нужно ли купить картошку. О счетах. О том, закрыта ли дверь. И мне стало интересно — а когда это? Когда мы перестали? Но я не нашла этот момент. Его нет. Он растянулся.
— Как вода, — сказал он. — Капает и капает, и не замечаешь, а потом — уже лужа.
— Что-то вроде того.
Он лежал и думал о луже. О том, что воду, в принципе, можно вытереть. Если взять тряпку и вытереть — её не будет. Но если слишком долго ждать, то она впитается в пол и останется пятно. А пятно — это уже другое.
— Лена, — сказал он. — Скажи мне что-нибудь. Что угодно. То, что ты хотела сказать и не говорила.
Долгое молчание.
— Я хотела поменять шторы, — сказала она наконец. — Вот эти, в спальне. Они мне не нравятся уже два года. Но я думала — зачем говорить, всё равно не обратишь внимания.
— Я обращу.
— Сейчас скажешь, что обратишь.
— Я обращу, Лена.
Она помолчала.
— Тёмно-синие, — сказала она. — Я хочу тёмно-синие. Тяжёлые, чтобы утром темно было.
— Хорошо.
— Это не примирение.
— Я знаю.
— Это просто шторы.
— Я знаю.
Они замолчали. Будильник тикал. Снег за окном всё шёл — Денис видел отблеск фонарей на потолке, лёгкое мерцание, когда проезжала машина.
— Я тоже хочу в Суздаль, — сказал он.
— Ты там никогда не был.
— Именно. Хочу туда, где никогда не был. Увидеть что-то новое. С тобой.
Лена не ответила. Но он слышал, как изменилось её дыхание — самую малость, почти незаметно.
За окном падал снег. Будильник тикал. Шторы в спальне были некрасивыми — он понял это сейчас, только сейчас, первый раз за два года.
Может быть.
Утром, пока Лена ещё спала, он встал, прошёл на кухню и поставил чайник. Достал из холодильника мандарин — из тех, что она купила вчера, — и начал чистить его над раковиной. Кожура шла легко, запах был острым, зимним.
Он съел мандарин, поставил кружку с чаем на подоконник и смотрел во двор. Снег за ночь лёг ровно. Тополь был белым, скамейки — белыми, горка тоже. Всё под снегом выглядело незнакомым — как будто другой двор, другой дом, другое начало.
В спальне завёлся будильник. Потом затих.
Лена вышла через несколько минут — в том же халате, с теми же волосами. Увидела его у окна, остановилась на секунду.
— Ты уже встал.
— Уже.
— Чай есть?
— Есть. Я поставлю.
Она прошла к столу, села. Он налил ей чай и поставил рядом мандарин.
— Откуда? — спросила она.
— Вчера купила. В пакете было.
Она взяла мандарин. Начала чистить медленно, аккуратно — как она всегда делала всё, без лишних движений.
— Сегодня воскресенье, — сказал он.
— Воскресенье.
— Краска в кладовке.
Лена положила дольку в рот. Посмотрела на него. Подумала.
— После завтрака, — сказала она.
Это было не прощение. Это была краска, воскресенье, февраль и два человека, которые пьют чай у окна и смотрят на одинаковый снег. Это было очень мало. И этого было достаточно — пока что, на сегодня.
