До шестьдесят семи лет у Петровича не было загранпаспорта, зато была потрёпанная красная книжка железнодорожника и коллекция билетов РЖД за сорок лет. Он честно считал, что уже видел весь мир. По крайней мере, тот его кусок, который ходит по рельсам.
— Что мне ваши заграницы, — ворчал он соседу на скамейке. — Я полстраны на колёсах объездил. Байкал видел? Видел. Волгу? Видел. А море… море я по телевизору посмотрю, там и ветер не дуёт.
Сосед кивал, хотя сам два раза ездил в Турцию и один — «в эту, как её, Грецию», но спорить с Петровичем не любил. У того на каждую страну был свой ответ:
на Египет — «там жарко»;
на Чехию — «там дорого»;
на Грузию — «там горы, у меня колено»;
на всё вместе — «это не для нас придумано».
Жена Петровича ушла в мир иной пять лет назад. Жили они, как большинство: дача, работа, дети, кредиты, картошка по осени. Когда‑то давно, в восьмидесятых, мечтали съездить в Болгарию «по профсоюзной путёвке», но время всё сдвигало эту мечту, как неудобный стул. Сначала — маленький сын, потом — очередной ремонт, потом — «не до того, здоровье».
В итоге Болгария так и осталась на турплакате в заводской столовой.
— Да и ладно, — говорил Петрович сам себе, — сколько народа вообще не выезжало, и ничего, живут.
Он говорил «ладно», а внутри всё равно что‑то неприятно шевелилось. Не зависть — скорее, тихое, недосказанное «а если бы».
Внук Сашка вырос неожиданно быстро: был садик, машинки, мультики, а потом — хлоп, и перед Петровичем уже стоит долговязый парень в кроссовках и с рюкзаком, собирающийся «в Польшу по учёбе».
— Дед, а ты за границей был? — как‑то спросил он накануне отъезда, намазывая паштет на батон.
Петрович поперхнулся чаем, откашлялся и, как обычно, отшутился:
— Был. На даче у соседа Вани. У него за забором уже почти другая страна.
Сашка усмехнулся, но посмотрел внимательно.
— Серьёзно. Ни разу?
— А чего мне там делать? — привычно отмахнулся Петрович. — Очереди, аэропорты эти ваши, там все по‑английски. Я, между прочим, немецкий в школе учил.
— Так там все тоже по‑английски, — заметил Сашка.
Петрович только буркнул что‑то нечленораздельное и переключил канал.
Когда внук улетел, в квартире стало сильно тихо. Сын с невесткой жили в другом районе, звонили регулярно, приезжали по выходным. Но вечерами рядом с телевизором пустовал стул, на котором раньше обязательно висела чья‑то худи, лежали чьи‑то наушники или валялись крошки от чипсов.
В ту же неделю Петрович поймал себя на странной привычке: включать карту мира на смартфоне.
Сашка перед отъездом показал, как «тыкать пальцем» и увеличивать.
Зелёная Россия занимала много места, Европа казалась чем‑то маленьким, аккуратным, как набор игрушечных домиков. Петрович разглядывал все эти названия — «Прага», «Берлин», «Вена» — и думал, что они похожи на станции, до которых его поезд никогда не дойдёт.
Через месяц Сашка позвонил по видеосвязи из какой‑то площади, вся в огнях. За его спиной стоял костяной дом с башенками, как из открытки.
— Дед, смотри! Это Рынок в Кракове. А вон там — Вавель.
— Что за «вафель»? — не понял Петрович.
— Крепость. Тут короли жили.
Петрович хмыкнул. Королей он привык видеть только в колоде карт.
— Ты чего такой серьёзный? — спросил внук.
— Да думаю, — честно признался Петрович.
— О чём?
Он пожал плечами. Не скажешь же: «О том, что как‑то странно — мне почти семьдесят, а за пределами Союза ни разу».
— Да так… Булочку вашу вспоминаю. — На самом деле, булочку он уже забыл, зато слово «Вавель» застряло где‑то под рёбрами.
Первым делом загранпаспорт ему приснился. Будто он стоит в каком‑то белом зале, а ему протягивают синию книжку. Он открывает, а там не фотография, а маленькая дверца. Стоит её открыть — и по ту сторону шумит море.
На следующий день он проснулся раздражённый.
— Старею, — решил Петрович. — Скоро ещё снизу прикрутят крылья и скажут: «Летите, гражданин, на край света».
Но ничего не прикрутили. Вместо этого на кухне лежал листок в клетку. На листке — аккуратным почерком сына было написано:
«Пап, мы с Машей подумали…
Ты внука в детстве по всей стране катать умудрился, а сам ни разу за границей не был.
Хотим подарить тебе поездку. Правда.
Но без загранпаспорта никак.
В следующее воскресенье мы забронировали очередь в МФЦ. Просьба не убегать».
Петрович хотел возмутиться «некому делать, кроме старика», но слова как‑то не собрались.
Ему вдруг стало стыдно за свои шутки про соседскую дачу.
В МФЦ было душно. Люди сидели, как пассажиры в зале ожидания, только вместо чемоданов — папки с документами.
Сын заполнял анкету, задавал вопросы:
— Отец, у тебя место рождения как правильно пишется — «пос. Красный Луч» или «посёлок» целиком?
— Петрович, ты точно нигде не менял фамилию?
— Ты в восьмидесятые в комсомольской командировке за границу не выезжал?
— Да не выезжал я, — раздражённо сказал Петрович. — Я дальше Кемерово только один раз в Сочи ездил, и то в товарном вагоне, потому что билетов не было.
Сотрудница вызвала «Громовым Иваном Сергеевичем». Петрович поднялся, как по тревоге.
— Улыбаться не нужно, — предупредил фотограф.
Петрович и не собирался. Смотреть в объектив оказалось страннее всего. Будто какая‑то машина заглядывала прямо ему в глаза и спросила: «Ну что, дед, не поздно?»
Через месяц паспорт был готов. Синяя книжка с двуглавым орлом на обложке казалась игрушечной.
Петрович дома долго не решался её открыть. Потом всё‑таки сел к столу, разложил аккуратно очки, приготовился…
Внутри были пустые страницы.
— Чистое поле, — пробормотал он. — Снег нетронутый.
— Куда хочешь поехать? — спросил сын.
Вопрос застал его врасплох. Все рассказы обычно начинались со слов «нас отправили», «нам выделили путёвку», «взяли по профсоюзной линии». А тут — «куда хочешь».
Петрович почесал затылок.
— В Норильск, — почти автоматически сказал он.
— Пап, Норильск — это не за границей, — вздохнул сын. — Мы про заграницу.
Он замолчал, почувствовав себя школьником у доски. «Куда хочешь?» — вопрос, на который он всю жизнь отвечал чем‑то вроде «домой».
— Там, у Сашки, — наконец выдавил Петрович. — Куда он там уехал… В эту… Польщу.
— В Польшу, — поправил сын. — Можно. В Краков, например. Там красиво, говорят.
Петрович вспомнил башенки за спиной внука и то странное слово «Вавель».
— В Краков так в Краков, — кивнул он. — Главное, чтобы поездом.
— Поездом — до Варшавы. А дальше — уже не наши поезда, — сказал сын и хитро прищурился. — Или давай сразу по‑взрослому — самолётом?
— С ума сошёл, — отмахнулся Петрович. — Я свои самолёты в армии налетался, спасибо.
Но слово «самолёт» снова всплыло ночью, как когда‑то «паспорт».
В Польшу они всё‑таки полетели. Петрович долго упирался, но невестка настояла:
— На поезде — сутки, на самолёте — полтора часа. Вы что, хотите, чтобы у нас дед уже уставший прилетел?
— А я как, по‑твоему, всю жизнь ездил, — буркнул Петрович, но протест получился слабым.
В аэропорту он чувствовал себя человеком из старого фильма, который вдруг попал в продолжение, снятое через сорок лет.
Везде экраны, объявления на двух языках, люди с чемоданами на колёсиках.
— Главное — не показывай, что первый раз, — наставлял сам себя Петрович. — Иди уверенно. Ты же ездил по всей стране, тебе какие‑то там поляки.
Когда самолёт оторвался от земли, сердце у него вернулось в горло. Но потом, минут через десять, стало вдруг так спокойно, что он даже посмотрел в иллюминатор.
Внизу была белая ватная равнина. Никаких дорог. Ни рельс, ни тропинок. После сорока лет, прожитых по чётким маршрутам, это почему‑то казалось особенно удивительным.
— Ну чего, Иван Сергеевич, — улыбнулась стюардесса, — нормально летится?
— Как по маслу, — честно признался он. — Только масло сверху.
Краков встретил его мостовой, которая под ногами чуть скользила, запахом кофе и звоном колоколов.
Сашка махал ему рукой на станции, уже совсем взрослый, в какой‑то странной куртке и шапке, через которую торчали наушники.
— Дед! — крикнул он и вдруг обнял его крепко, как в детстве. — Добрался!
— А то, — откашлялся Петрович, чтобы скрыть, как дрогнул голос. — Ты думал, старый проводник маршрут не найдёт?
Они пошли по городу.
Каменные дома были не выше пяти этажей, но казались высокими, потому что у каждого был свой характер. Мостовая не была идеальной — где‑то выбоина, где‑то скол. Петрович шёл и думал, что это, наверное, и есть «Европа», про которую он столько слышал, но никогда не видел: не новые торговые центры, а старое, которое бережно подлатали.
На площади играли музыканты, кто‑то пел на языке, который он не понимал, но всё равно чувствовал — песня веселая.
Сашка толково показывал:
— Вон там — Сукеннице, старый рынок, вон там — Мариацкий костёл. А вон туда мы завтра пойдём, на Вавель.
— Опять твой «вафель», — вздохнул Петрович, но на душе было неожиданно легко.
На Вавеле он замолчал.
Не потому, что нечто особенное увидел. Не потому, что «дух истории», как любят говорить экскурсоводы.
А потому, что вдруг отчётливо почувствовал, что стоит в месте, которое сорок лет существовало для него только словами, а теперь — камнем, ступенями, влажным воздухом над рекой.
— Нравится? — спросил Сашка.
Петрович посмотрел на него, на стены, на флаг, который трепал ветер, и сказал, немного хрипя:
— Знаешь, будто всю жизнь слушал по рации, как другие станции проходят, а сам ни разу двери не открывал. А тут — взял и вышел.
Сашка улыбнулся:
— Добро пожаловать, дед, на первую заграничную станцию.
Вечером они сидели в маленьком кафе. Сашка заказал «журек», суп в хлебе, и Петрович долго не мог понять, как его правильно есть, чтобы и суп не выплеснуть, и стенки не развалить.
— Так значит, дед, заграница — не для нас, да? — подколол его внук.
Петрович посмотрел на него поверх очков, помолчал и неожиданно для самого себя ответил:
— Для нас, оказывается, тоже. Просто мы об этом не знали.
Он вспомнил жену. Как она когда‑то листала тонкий журнал с фотографиями солнца над морем и говорила: «Вот бы нам хоть разок».
В груди что‑то кольнуло.
— Знаешь, Саш, — тихо сказал он, — жалко, что бабка не дожила. Ей бы это понравилось.
— Дед… — начал было Сашка, но Петрович махнул рукой.
— Ладно. Ты мне лучше скажи, у тебя там в твоей Польше много этих… городов?
— Много.
— Ну, значит, будем ездить, пока паспорт не заполнится, — неожиданно решительно сказал он.
Домой он возвращался уже другим.
Не потому, что съел суп в хлебе или посмотрел на старые стены. А потому, что внутри что‑то сдвинулось.
Фраза «мне уже поздно» перестала звучать убедительно.
Сосед по лавочке, тот самый, что был в Турции, встретил его у подъезда:
— О, турист вернулся! Ну как там, за границей?
Петрович сел рядом, вздохнул, посмотрел на двор — тот же, что был всю жизнь, с облупленными качелями и сушилкой для белья.
— Знаешь, — сказал он медленно, — за границей… обычные люди. Только вывески другие. И я там почему‑то не чувствовал себя лишним.
— А дорога? Трудно? Возраст всё‑таки… — осторожно спросил сосед.
Петрович хмыкнул:
— Труднее всего оказалось не дорога. Труднее — в МФЦ дойти. И сказать: «Мне нужен загранпаспорт».
Сосед задумался.
— А… — нерешительно начал он. — А сколько они там действуют, эти паспорта?
— Десять лет, — уверенно ответил Петрович. — Мне на срок хватит.
— Может, и мне оформить? — почти шёпотом спросил сосед.
Петрович посмотрел на него и вдруг увидел в его взгляде то самое, что недавно было у него самого: смесь страха и тихой надежды.
— Оформляй, — твёрдо сказал он. — Пока не поздно.
Вечером он достал свой синий паспорт. На одной из страниц — аккуратный штамп: страна выезда, страна въезда.
Он провёл по нему пальцем, как по карте родной железной дороги.
— Ну что, Петрович, — сказал он вслух самому себе, — первый заграничный состав прошёл.
Где‑то на кухне зазвенел чайник. За стеной сосед включил телевизор, и диктор привычным голосом начал рассказывать о новостях мира.
Мир больше не казался ему только картинкой за экраном. Теперь в этом мире был маленький штамп, на котором негромко, но очень отчётливо стояло:
«Въезд разрешён».
