Калитку на моей даче я всегда закрывала на щеколду. Собак огромных не держу, охраны, естественно, тоже нет. Зачем она мне? Мне много лет и щеколды за глаза хватало. Участок достался от родителей, я в память о маме и папе ухаживала за ним бережно.
Но, правда, по мере своих сил.
Я на дачу моталась из Тулы каждые выходные, а во время отпуска вообще жила тут безвылазно весь июль. Каждое утро у меня начиналось одинаково: я обходила свои владения. Переживала за кустики больше, чем за детей.
Помидоры в этом году удались.
Кусты стояли крепкие, подвязанные к колышкам, плоды наливались медленно. Я нарадоваться на них не могла, уже вовсю планы строила, сколько банок чертополоха и огурцов в томатном соке закатаю.
Сестра моя Любаша приезжала нечасто. Она тоже жила в Туле, но собственной дачи у нее не было, и к земле она как-то не тянулась. К огороду моему она относилась с легким презрением, порой обидно надо мной по этому поводу подшучивая. Не то, чтобы я обижалась… Просто неприятно было. Люба обычно появлялась в своей кожаной куртке. Сестра даже в тридцатиградусную жару в ней по улице ходила.
И говорила сипловатым голосом, стрижку короткую носила. Наверное, поэтому ее порой принимали за мужика.
***
В тот день Люба приехала с двумя незнакомыми мне женщинами. Щеколду сдвинула, нагнула во двор и по-хозяйски огляделась. Я поливала помидоры из лейки, когда услышала окрик.
– Валь? Валюша? Где ты там? Мы к реке пройдем через твой участок, ладно? – горланила Люба, топая к огороду. – По главной дороге крюк, а тут напрямик.
Я выпрямилась и прищурилась. Женщины, мне незнакомые, уже шли между грядками. Одна была в сандалиях на босу ногу, другая шествовала с пляжной сумкой, из которой торчало полотенце. Можно было пройти по узкой тропинке вдоль забора, но они двинулись прямо по центральной дорожке, вытаптывая ботву моркови.
– Только калитку за собой закройте, – попросила я.
Люба махнула рукой и пошла вперед, не оборачиваясь.
***
Вернулась компания через пару часов, в прекрасном, надо заметить, настроении. Одна из спутниц Любы выронила обертку от мороженого прямо у грядки с укропом. Может, не заметила, а может, решила, что тут мусорить можно. Я подобрала обертку, смяла в кулаке и замечаний гостям сестры не сделала. А вечером обнаружила, что дальняя калитка, через которую они выходили к реке, открыта нараспашку.
Хорошо, что куры у соседей не гуляют, ушли бы прямиком в мой огород.
Ну, подумаешь, калитку не прикрыли. Сестра, родной человек, запамятовала, выкинула из головы мою маленькую просьбу. И чего я взъелась? Что мне, тропинки жалко? В общем, заставила я себя успокоиться.
А потом я стояла на крыльце, заваривала себе мяту в чайнике и вдруг услышала, как Люба сидит на лавочке за домом и разговаривает по телефону.
На самом деле я подслушивать не хотела – само как-то вышло. Голос у Любки громкий, командирский. Тут не захочешь, а услышишь.
– Слушай, ты еще и спрашиваешь? Конечно, приезжайте! Тут знаешь, как хорошо? Через дачу Вальки прям к берегу пройти можно. Да брось ты, сестрица слова мне поперек не скажет!
Я остолбенела.
Вот это да… Я, значит, по мнению Любы, на собственной даче права голоса не имею? Она, получается, сама за меня решает, кого звать в гости, а кого нет?
Первым моим желанием было обойти дом и как следует Любе мозги вправить. Но я себя остановила. Может, я не расслышала? Может, Люба просто болтает для красного словца, цену перед друзьями набивает. Глупо как-то устраивать скандал из-за телефонного разговора.
Я допила отвар, сполоснула кружку и легла спать.
А утром на грядке с помидорами увидела свежий след – глубокую вмятину от рифленой подошвы рядом с крайним кустом. Кто-то прошел здесь рано утром, пока я еще спала.
***
Через несколько дней по моему участку начали бродить совершенно мне незнакомые люди. Каждый день являлись, а иногда и по нескольку раз. Сначала пришла пара с удочкой и полотенцами – мне они, к счастью, попались. Завидев непрошенных гостей, я разозлилась.
– Позвольте, уважаемые! Не наступайте на грядки, пожалуйста! Ну аккуратнее! Вы вообще к кому?
– Люба сказала, что через ваш участок можно к реке пройти, – пожала плечами тетка. – Вы чуть подвиньтесь, пройти дайте!
Парочка невозмутимо прошествовала вперед, я проводила их взглядом. Они вышли через дальнюю калитку, опять не закрыв ее. Пришлось самой идти и задвигать щеколду.
На следующий день пришли еще трое: мужчина и две женщины с надувным матрасом. Потом пришла семья с детьми. Дети носились между грядками, один запнулся о колышек и вывернул его вместе с подвязанным помидорным кустом. Мать крикнула что-то вслед, но никто не остановился. Куст лежал на боку, с вывороченными корнями. На нем уже завязались маленькие зеленые помидоры.
Я «гостей» увидела из окна. Пока обулась, пока выскочила… Нашла только обломанный куст. Пока прикапывала колышек и корни, старалась дрожь в ногах унять. Ну сколько можно?! Почему я вообще терпеть все это должна?
Вечером я позвонила Любе.
– Люба, что происходит? Когда эти паломничества через мой участок закончатся? Почему все эти люди на тебя ссылаются?
– Ну и что такого? – Люба хмыкнула. – Валь, тебе жалко, что ли? К реке людям надо, а обходить долго. Подумаешь, прошли по дорожке.
– Люба, ты себя вообще слышишь. Я разрешила тебе один раз пройти! Тебе, а не всем твоим друзьям и знакомым. Чтобы больше никого постороннего не было! Ты меня слышишь?! Они мне грядки потоптали!
– Ой, Валь, не делай из мухи слона. Нашла из-за чего ныть. Из-за грядок!
Я положила трубку и долго сидела на крыльце. Впервые мне в голову пришла мысль: родная сестра меня ни в грош не ставит!
***
На следующий день соседка Инна забежала за солью. Жила она через два участка.
– Валь, а кто у тебя вечно в огороде шастает? Не из наших!
Я промолчала. Не знаю почему, но стыдно мне стало перед соседкой. Инна прислонилась к столбу калитки и рассказала, как у нее самой прошлым летом родственница мужа стала водить людей через участок к лесу за грибами. Началось с пары человек, а потом ходили семьями, с корзинами и собаками.
Инна поставила забор из профнастила. Родственница обиделась и месяц не звонила.
– Но забор-то стоит, – сказала Инна. – И знаешь, через месяц она сама позвонила как ни в чем не бывало. Потому что забор – это граница, а обида – дело временное.
Я кивнула, отсыпала ей соли в пакет. Ночью лежала без сна и думала: Инна взяла и закрыла. Просто поставила забор.
Но Люба – сестра.
Я перевернулась на бок, потерла ладони под одеялом и никак не могла решить: терпеть и дальше или закончить, пока грядки еще живы.
А утром, выйдя на крыльцо, увидела на дорожке между грядками пустую пластиковую бутылку и чей-то забытый пляжный тапок.
***
Люба приехала в субботу, не предупредив. С ней было человек шесть, кого-то из них я уже видела, а кого-то нет. Одна женщина в широкой шляпе от солнца несла под мышкой надувной круг, мужчина тащил большую клетчатую сумку. Я стояла в огороде, подвязывала огурцы, когда услышала щелчок калитки.
Люба шла впереди в кожаной куртке, несмотря на жару, челка прилипла ко лбу, и разводила руками, как экскурсовод.
– Проходите, проходите, – говорила она, придерживая мою калитку. – Сестра не возражает, тут короткий путь к берегу. Между грядками только аккуратнее, а то Валя нервничает.
Она засмеялась громко, по-хозяйски, и компания засмеялась вслед за ней. Они двинулись через участок, по дорожке, но дорожка была узкая, и кто-то неизбежно наступал на грядку. Я слышала, как хрустнул стебель укропа под чьей-то ногой.
Я выпрямилась. Веревка от подвязки осталась в руке.
И тут я увидела, как женщина в шляпе, та, с надувным кругом, ногой подвинула куст помидоров у самой дорожки. Просто отодвинула носком кроссовки, как мешающий предмет. Куст накренился, с корня посыпалась земля. Женщина обернулась к Любе:
– А что, тут еще и грядки прямо на дороге? Неудобно как-то.
Это был тот куст. Тот, который я подняла после ребенка, воткнула обратно, полила, подвязала заново, и он только-только выправился. На нем уже наливались маленькие зеленые помидоры. Кровь прилила к лицу. Я сжала челюсти, сцепила руки перед собой, чтобы не видно было, как они дрожат, и пошла к Любе обычным шагом.
Пальцы побелели.
– Люба, – сказала я негромко, рабочим тоном, каким на работе разговаривала с клиентами, отказывавшими в выплате. – Стой.
Люба обернулась. Компания замерла – кто-то посреди дорожки, кто-то уже на грядке.
– Я разрешила тебе один раз пройти с двумя подругами. Один раз, Люба. А ты сказала всем этим людям, что я не возражаю. Но я возражаю и всегда возражала. Ты раздала мое разрешение, которого я никому не давала.
Люба моргнула. Сипловатый голос стал выше, тоньше:
– Валь, ну ты чего, при людях-то…
– При людях – потому что ты при людях мной распорядилась, – ответила я. – Открыла мою калитку, провела чужих людей через мой участок, наступила на мои грядки и еще объявила, что я «нервничаю». Нет, Люба. Я злюсь. И теперь ты пойдешь к каждому, кому сказала, что я разрешила, и объяснишь: разрешения не было. Ты решила за меня.
Компания молчала. Женщина в шляпе прижала надувной круг к груди. Мужчина с клетчатой сумкой смотрел в сторону.
– А пока ты этого не сделаешь, – сказала я, – не приезжай.
Люба стояла, и лицо у нее пошло пятнами, от скул к шее, красными разводами. Она хотела что-то сказать, но промолчала, потом повернулась к компании и бросила:
– Ладно, пошли по дороге.
Они выходили молча, один за другим, не оборачиваясь. Кто-то бросил на меня взгляд, не разберешь, сочувствие или осуждение. Последним шел мужчина с удочкой, и он, единственный из всех, аккуратно прикрыл за собой калитку.
***
Вечером я сидела на крыльце. Платок грел плечи, хотя вечер был мягкий. Сверчки стрекотали в траве, над рекой поднимался легкий туман.
Люба не позвонила ни в тот день, ни через неделю. Компания больше не приходила, может, Люба все-таки предупредила, а может, они сами все поняли из той субботы. Как-то утром я видела пару с удочкой: они шли по длинной дороге, через овраг, в обход. Мужчина заметил меня за забором и коротко кивнул.
Я купила в хозяйственном магазине навесной замок и повесила его на дальнюю калитку. Инна увидела и молча подняла большой палец.
Потом от двоюродной тетки я узнала, что Люба рассказывает родне другую историю: будто я «из-за грядок родную сестру выгнала». Что мне якобы жалко земли, помидоров, тропинки к реке. Что она просила по-хорошему, а я устроила сцену при чужих людях и опозорила ее.
Я выслушала и промолчала. Кто хочет понять, тот разберется и без объяснений. Мое «можно один раз» кто-то превратил в «проходите когда хотите», и этот кто-то – родная сестра.
Любе я не звонила. Она мне – тоже.
