В зале не было кондиционера, и сто с лишним родителей махали программками так, что это уже походило на отдельный номер концерта. Я сидела в шестом ряду, слева, с телефоном на коленях, и ждала Соню.
Соня вышла седьмой. Платье синее, я его сама и выбирала в феврале, с моей скидкой, семьсот сорок вместо девятисот. Играла она хорошо. Я в скрипке разбираюсь ровно настолько, чтобы отличить, когда ребёнок тащит, а когда ребёнок живёт, и Соня жила. У меня даже спина распрямилась. Дура, конечно.
Потом было фойе, узкое, с рекламой кружков на стенах, и очередь к Тамаре Аркадьевне, которая у них ведёт скрипку. Соня стояла рядом с матерью, красная, счастливая, чехол за спиной. Света подошла с хризантемами. Три штуки, белые, купила сама, со своих карманных, я даже не знала, что она их взяла.
— Сонь, ты вообще молодец, — сказала Света. — Я думала, у меня уши отвалятся от четвёртого класса, а ты прям красиво.
— Правда? — Соня заулыбалась во все зубы, которых у неё в десять лет как-то очень много.
И тут Лена развернулась к Тамаре Аркадьевне. Громко. Так громко, как говорят люди, которые считают, что им есть чем гордиться и это надо срочно распределить по помещению.
— Тамара Аркадьевна, вы вот скажите. Мы же правильно делаем, что тянем? Это же будущее, а не игрушки. Вон, — она кивнула на Свету, — старшая у Инны на платное лезет. Дизайн какой-то. Пусть бы на бюджет шла, как все нормальные, а не на шее у Паши сидела.
Тамара Аркадьевна ничего не ответила. Она сложила ладони на папке и посмотрела куда-то в сторону раздевалки, и по её лицу было видно, что ей за двадцать лет работы такое говорили при ней раз пятьсот и она давно выбрала не участвовать.
Две мамы из Сониного класса слышали. Одна, Марина, мама Кати, даже головой чуть дёрнула.
Света стояла с хризантемами. Уже без хризантем, она их как раз протянула Соне, и Соня взяла, и вот это самое паршивое: цветы уже были в руках у ребёнка, а фраза уже была в воздухе.
Я почувствовала, как у меня руки стали чужие, и очень отчётливо подумала про набор гелевых ручек, который в нашем отделе стоит четыреста девяносто, и это была единственная мысль, которую мозг мне выдал. Он у меня так устроен. Цены я знаю все. Себя знаю хуже.
Света улыбнулась. Половиной лица, той, что слева, она так с детства делает, когда врёт, что всё нормально. Повернулась к Паше.
— Пап, я домой. Голова.
Паша посмотрел на меня. Не на Лену, не на Свету, на меня. И сказал тихо:
— Не здесь.
Ага, Паш. Конечно. Не здесь.
Теперь надо отмотать, иначе непонятно, чего я вообще сидела в этом зале.
Прошлый август. Двенадцатое, суббота, у нас в «Детском мире» началась школьная волна, я за смену продала столько ранцев, что до сих пор во сне их застёгиваю. И в примерочную к нам зашла Лена с Соней. Не мерить. Просто зашла, потому что ей надо было куда-то деть лицо.
Соня плакала. Не как дети плачут, когда мороженое уронили, а тихо, в кулак, и от этого невыносимо.
— Инн, всё, — сказала Лена. — Со следующего года платное отделение, три двести в месяц. Тамара Аркадьевна сказала, если не тянем, надо честно решать, она группу набирает. Соня без скрипки дичает, ты же видела её.
— А Димка?
— А Димка на вахте с апреля, и он мне сказал: закрывай, не надо. Он вообще считает, что скрипка это блажь. Кум твой, между прочим. — Лена усмехнулась. — Инн, у меня ещё эта история с премией, у нас половина серая, я если договор на себя оформлю, мне бухгалтерия справку такую выдаст, что смеяться будут.
Я не поняла тогда, при чём тут вообще справка и кто её у неё просит. Никто её у неё не просил. Но это я потом поняла.
Соня в кулак сопела. Крестница моя, я её в шесть лет крестила, а Лена через год крестила Егора, вот у нас так и вышло: кумовство в обе стороны, и мы это называли роднёй. Я сама это слово произносила чаще, чем она.
— Давай я оформлю на себя, — сказала я. — Договор на плательщика, мне без разницы, у меня белая зарплата.
— Инн, ты серьёзно?
— Сонь, не реви. Будешь играть.
Соня меня обняла так, что у меня бейдж отстегнулся.
А через неделю я ещё и номера их к себе на семейный тариф закинула. Сама предложила, вот что интересно. Лена жаловалась, что у неё связь отваливается на Закамске, я говорю: да кинь на мой, у меня семейный, пять номеров, один счёт, тысяча четыреста, мне проще, чем самой себе три раза объяснять. Срок никто не называл. Как-то вообще не прозвучало ни слова про срок.
Дальше год шёл ровно, и это самое обидное. Ровно.
В феврале я купила Соне платье. В марте струны, две девятьсот, канифоль ещё сверху. В апреле я обнаружила интересное: Тамара Аркадьевна пишет мне в мессенджер про расписание сдачи. Пишет так, будто мы с ней давно общаемся. Я листаю вверх и вижу переписку, которую вела не я.
«Тамара Аркадьевна, мы опоздаем минут на десять, автобус». «Тамара Аркадьевна, Соня без второй смены, я договорюсь». «Тамара Аркадьевна, спасибо вам огромное, вы наш человек».
Мы. Наш. Из моего номера.
Я позвонила Лене.
— Лен, ты чего с моего номера педагогу пишешь?
— А, ну ты же плательщик, — сказала Лена спокойно, как человек, которому задали вопрос про погоду. — Мне удобнее с твоего, у меня интернет на работе режут. Тебе жалко, что ли?
— Мне не жалко. Мне странно.
— Инн, ну не выдумывай. Кстати, ты закрой на всякий июль и август, там при школе лагерь с инструментом, три недели, Соня иначе дичает.
Слово «дичает» у неё было универсальное. Им закрывались все дыры.
Я сказала: посмотрю. И посмотрела. У меня на вкладе лежала пятьдесят одна тысяча, и это была вся моя, простите за выражение, надёжность на свете. Копила я не на лагерь.
Потому что есть Света. Свете пятнадцать, она рисует с четырёх лет, и не «ой, как мило», а нормально рисует, у неё в девятом классе уже брали работы на городскую. Она сдала ОГЭ и пошла в колледж на дизайн, на платное, потому что на бюджет там конкурс такой, что туда идут дети, у которых мама возит их на подготовку с седьмого класса, а я вожу ранцы по залу.
Восемьдесят четыре тысячи в год. Первый взнос за семестр сорок две. Август.
И вот на той самой кухне, где мы с Леной пили что попало и обсуждали, у кого какой начальник, она однажды сказала:
— Светке бы на бюджет. Паша не резиновый, ну ты понимаешь.
Я тогда ответила что-то вроде «разберёмся» и переложила тему. Я вообще мастер переложить тему, у меня в отделе за смену сто раз надо сказать «я вас поняла» и пойти дальше.
Света в тот вечер была дома. Сидела в комнате, дверь приоткрыта. Она мне об этом сказала только через год, в июне, когда мы шли от школы искусств к остановке.
— Мам, она это не сегодня придумала. Она это в ноябре говорила. Я слышала.
— Почему ты мне не сказала?
— А что бы изменилось? — Света поправила лямку рюкзака. — Ты бы с ней поругалась и опять помирилась. Вы же родня.
У меня на этом месте в горле стало тесно, но я промолчала, потому что если бы я тогда начала говорить, я бы наговорила такого, что ребёнку слушать незачем.
У подъезда на Гайве нас догнала Лена. Она с Соней ехала до нас, у них пересадка, они всегда после концертов заходили. Всегда.
— Инн, ну ты чего, — сказала она уже спокойно, нормальным человеческим голосом. — Ты обиделась, что ли? Я же про Свету, про взрослую говорила. Ей шестнадцать почти. Соня тут при чём? Ребёнок-то ни при чём.
Вот эта фраза. Я её потом ещё месяц в голове крутила.
— Лен, — говорю. — Моей Свете пятнадцать. Она с цветами стояла в двух метрах.
— Ну и что? Правда глаза колет? Я ж от души. На бюджет пусть идёт, как все нормальные.
— А Соня у тебя на платном.
— Так Соня маленькая! — Лена даже развеселилась. — Инн, ты сравнила. Это же музыка, это на будущее.
— А дизайн, значит, на прошлое.
— Ой, всё. Ты сегодня заведённая. Жара.
Они уехали. Соня махала мне рукой из-за спины матери и ещё что-то прокричала про то, что она в понедельник придёт с новым этюдом.
Дома Паша разулся, сел, взял с полки ключи и стал их зачем-то перебирать.
— Ты чего в фойе-то смолчала? — спросила я.
— А чего там было делать? Орать на бабу при ста человеках?
— Она про твою падчерицу сказала, что она у тебя на шее.
— Я слышал.
— И?
Паша положил ключи.
— Инн, а ты сама-то что делала весь год? — сказал он, и голос был не злой, а какой-то усталый, как у человека, который третью неделю в рейсах. — Ты им школу тянула. Ты им телефоны тянула. Ты ей в апреле ещё что-то переводила, я видел в приложении. Ты думаешь, человек после этого про тебя как думает? Он думает: ну, значит, так и надо.
— То есть я сама виновата.
— Я не говорил «виновата». — Он потёр лицо ладонью. — Я говорю: ты им сказала, что можно. Они услышали.
Я на него разозлилась тогда сильнее, чем на Лену. Потому что Лена чужая, а он нет.
И ещё. Я тогда впервые за год посчитала, что у меня, собственно, есть. Квартира двухкомнатная на Гайве, куплена Пашей за три года до того, как мы начали жить вместе, расписались мы год назад, переписывать ничего не переписывали. Я прописана, дети прописаны. В феврале я ходила в юрцентр на пятнадцать бесплатных минут: женщина-юрист посмотрела документы и сказала коротко, что квартира, купленная до брака, при разводе не делится, а жену с детьми никто за ночь не выселяет, это только через суд и небыстро.
Юридически меня не выкинуть. Я это знаю. А фактически я каждый вечер, когда в квартире дышать нечем, считаю: у мамы на Велтах однушка, тридцать один метр, и если Паша однажды скажет «это твои игры с Леной, езжай к матери», то нас там будет трое на этом тридцать одном метре, и Света будет рисовать на кухонном столе.
Вот про это. Не про то, что я добрая и меня использовали. Про то, что я год отрезала от единственной своей подушки на чужую скрипку, и подушка была не лишняя. Это было лето моей дочери.
В понедельник я поехала в школу искусств.
Методист, Ольга Витальевна, женщина спокойная до звона, посмотрела договор и сказала ровно то, что я и предполагала: плательщик по договору я, расторгнуть я вправе с начала следующего месяца, а июнь как начавшийся надо закрыть, чтобы ребёнка не сняли со сдачи.
— Закрываю июнь, — говорю. — С июля прошу переоформить на мать. Вот заявление.
— Хорошо. Мы её уведомим.
— Уведомьте, пожалуйста, письменно. И меня в копии.
Ольга Витальевна подняла на меня глаза и, по-моему, всё про меня поняла за полсекунды, потому что она такие заявления принимает, наверное, раз в неделю.
— Оплатите в кассе до двадцать пятого.
Три тысячи четыреста. Я заплатила и ещё сверху двести за концертный сбор, который они собирали в мае и который я тоже почему-то платила.
Оттуда в салон связи. Там мальчик лет двадцати, с планшетом, объяснил мне, что два чужих номера из моего семейного пакета я убираю сама, прямо в приложении, ставлю дату отключения, а абоненты за это время спокойно переносят номера к другому оператору, заявление подаётся в салоне, восемь дней.
Я поставила дату через три дня. И написала Лене. Не позвонила, специально написала, чтобы был текст, а не мои интонации.
«Лен. С июля плательщик по договору в школе — ты, июнь я закрыла, Соня доигрывает год спокойно. По телефонам: ваши два номера выходят из моего пакета двадцать пятого, номера сохраняются, если подашь заявление на перенос, вот как это делается, срок восемь дней, салон на Маршала Рыбалко работает до восьми. Три дня есть».
Ответ пришёл через сорок минут.
«Ты серьёзно?»
«Серьёзно».
«Из-за одной фразы?»
Я на это не ответила. Потому что если начать отвечать, придётся объяснять, что фраза была не одна, что фраз было примерно триста за год, просто остальные я списывала на характер.
Вечером я поехала на Закамск. Соне я ещё в мае обещала надувной круг с ручками, большой, синий, у нас такие были по акции, четыреста тридцать. Купила заранее, он у меня в шкафу лежал.
Лена дверь открыла, круг взяла.
— Подкупаешь ребёнка?
— Отдаю обещанное. Ребёнок не при делах, ты сама сказала.
Она хмыкнула и закрыла дверь. Соню я не видела.
В среду в половине третьего мне позвонила Соня.
Она плакала так, что первые секунды я не разбирала слов, только слышала, как у неё чехол по чему-то шоркает, она, видимо, шла по коридору.
— Крёстная, Тамара Аркадьевна спросила, кто за июль платит, а я не знаю, я говорю, тётя Инна платит, а она говорит, что тётя Инна написала заявление, а мама трубку не берёт, а у меня сдача, мне что теперь, не ходить?
Я стояла между стеллажом с настольными играми и стойкой с фломастерами. Фломастеры двенадцать цветов, двести девяносто. Я это помню, потому что смотрела ровно на ценник и держалась за него как за поручень.
— Сонь. Послушай меня. Ты год доиграла, у тебя всё закрыто, тебя никто никуда не выставит. Про июль будет решать мама. Это взрослый разговор, не твой.
— А вы больше не будете?
Вот тут, честно, я чуть не сдала назад. У меня уже язык начал складывать «ну ладно, до августа». И в это время трубку забрали.
— Ты через ребёнка бьёшь? — сказала Лена. Голос стал такой, каким она в стоматологии разговаривает с теми, кто опоздал на приём. — Ты вообще нормальная? Мы не чужие. Ты кумá. Ты её крестила.
— Крестила.
— И что, крёстная теперь ничего не должна?
— По закону — ничего, — говорю. — Мне это тётка в юрцентре объяснила ещё зимой, крёстные никаких алиментов не платят, это не гражданская история. А по-человечески я платила год. Тридцать шесть тысяч по школе, тариф, струны, платье, сборы.
— Ты что, считала?!
— Я продавец, Лен. Я всё считаю. Это моя работа.
— Ты мелочная.
— Возможно. — Мимо прошла покупательница с коляской, и я отвернулась к стеллажу. — Лен, я тебе одно скажу и всё. Ты в фойе сказала, что пятнадцатилетняя девочка сидит на шее у мужика. При ней сказала. Значит, ты считаешь, что взрослых на шее держать нельзя. Я с тобой согласна. Соня — твоя дочь. Три дня на перенос номеров, я тебе всё написала.
— Да подавись ты своим тарифом.
Она бросила трубку. Номера, кстати, перенесла. За два дня. Когда надо, Лена умеет быстро.
Эта Сонина трубка была больнее всей кассы вместе взятой, и я про это не буду делать вид, что нет. Я в тот день пришла домой и села в коридоре прямо в обуви, и Егор подошёл и спросил, купили ли мне круг тоже.
А потом случилось то, чего я вообще не ждала.
В четверг Света пришла из колледжа с распечаткой: договор, реквизиты, срок первого взноса до пятнадцатого августа, сорок две тысячи. Положила на стол и ушла в комнату, ничего не сказала. Она у меня деликатная до сумасшествия: скорее сама пойдёт работать курьером, чем попросит.
Паша распечатку взял, посмотрел, достал телефон. Я думала, он будет считать вслух, он всегда считает вслух.
Он ничего не сказал. Через десять минут у Светы пискнул телефон, она вышла из комнаты и остановилась в дверях.
— Пап. Это ты?
— Я.
— Это же на резину.
— Резина доходит зиму, — сказал Паша. — Иди учись.
Света постояла, потом подошла и обняла его за шею, а он сидел прямой, как будто его током держат, и хлопал её по спине ладонью, два раза, как мужики хлопают.
Я на кухне мыла и молчала. Потому что радоваться тут было нечему, и одновременно это было самое лучшее, что случилось за всё лето.
Это же перекос, если подумать. Ровно в тот момент, когда с нас сняли чужую скрипку, он вдруг увидел свою дочь. Не свою по крови, но свою по факту, она у него с семи лет. Он её четыре года подряд возил на кружок, он знал, что она рисует, и всё равно как-то не складывалось это в голове в слово «деньги».
— Паш, — говорю. — Ты чего молчком-то?
— А чего говорить. Сказал бы вслух — ты бы начала: ой, не надо, ой, я сама. Ты всегда так.
— Я не всегда так.
— Инн. — Он посмотрел на меня. — Ты год чужому ребёнку школу тянула и своей ни рубля не отложила из последнего, потому что последнее туда и ушло. Ты кому «не надо» говоришь?
Я взяла тряпку и стала тереть плиту, которую только что вытерла. Ответить было нечего.
Егору седьмого июля исполнилось семь. Мы звали немного: соседку с мальчишками, Светину подружку, ну и Лену с Соней, потому что Лена всё-таки крёстная и потому что Егор её ждал. Он про неё спросил четыре раза за утро.
Лена не пришла. Не позвонила, не написала, просто не пришла. Соня прислала мне голосовое: «Крёстная, поздравь Егорку, мама сказала, мы не поедем», и там слышно было, что она говорит из ванной.
Через две недели Лена написала: «Ну ты и мелкая». И всё, одно сообщение, как будто она две недели формулировала.
Я не ответила.
А двадцать восьмого июля она мне позвонила. Сама. Голосом как ни в чём не бывало, тем самым, «мы же родня».
— Инн, привет. Слушай, тут такое дело. Соне струны надо, набор, и пульт этот, ну подставка для нот, складная. У вас же в торговом центре внизу музыкальный, «Нота», ты туда со своим бейджем заходишь, у вас же там пятнадцать процентов сотрудникам. Возьми, а? Я переведу.
Я стояла в подсобке и держала в руках коробку с конструктором.
— Лен, ты серьёзно?
— А что такого-то? Это ж копейки для тебя. Тебе руку протянуть.
— Струны сколько стоят?
— Ну три двести набор. И пульт тысяча девятьсот. С твоей скидкой будет дешевле.
— Приезжай, — говорю. — В субботу я с двенадцати.
Она приехала. С Соней. Соня ко мне сразу подошла и молча встала рядом, и я ей дала посмотреть новые наборы для слаймов, которые ей уже не по возрасту, но ей было всё равно, ей просто нужно было куда-то деть руки.
Я спустилась в «Ноту», взяла струны и пульт. Без бейджа. По полной цене, пять тысяч сто. Поднялась, пробила у себя на кассе пакет за десять рублей, сложила туда коробку и подставку и положила сверху оба чека.
— Держи.
Лена посмотрела на чеки.
— Инн. Тут полная цена.
— Ага.
— А скидка?
— А скидки нет, — говорю. — Как у всех нормальных.
Она смотрела на меня секунд пять. Я за свои двенадцать лет в торговле видела очень много лиц в момент, когда человеку называют итог, и это было одно из самых подробных.
— Ты это специально.
— Специально.
— Из-за фразы?
— Из-за фразы.
Лена достала телефон, перевела мне пять тысяч сто, и я подтвердила приход вслух, как мы на кассе всегда делаем: «Оплата прошла, спасибо за покупку».
И вот тут она не выдержала.
— Ты хоть понимаешь, что ты устроила? Мне Димка с вахты такой концерт закатил по видеосвязи, что у меня соседи стучали. Ему из школы позвонили насчёт договора, он спросил, кто год платил, я сказала. Он орал двадцать минут. Теперь он сам платит, напрямую, и он мне теперь каждый месяц будет это в лицо тыкать, понимаешь? Каждый месяц.
— Понимаю.
— И тебе не стыдно?
Я подумала. Честно подумала, секунды три, потому что вопрос был по существу.
— Мне неприятно, — говорю. — Стыдно — нет.
Соня в это время отошла к стойке с фломастерами, и я видела в отражении витрины, как она вертит в руках упаковку и делает вид, что очень занята. Ей десять. Она всё слышала. Я от этого не в восторге и лучше бы этого не было.
Они ушли. Через полчаса Соня прислала мне одно слово: «спасибо», и я ответила «играй давай».
Вечером Света сидела на кухне с планшетом и показывала мне, что у них в колледже надо принести на первое занятие: планшет для черчения, маркеры, папка А2. Я смотрела на список и автоматически считала в голове, где что дешевле, у нас в отделе или в канцелярском на Вильвенской, и получалось, что на Вильвенской на двести сорок дешевле, а на бензин уйдёт больше.
— Мам, — сказала Света, не поднимая головы. — Ты из-за меня с тётей Леной поругалась?
— Нет.
— А из-за чего?
— Из-за себя, — говорю. — Я год объясняла человеку, что я бесконечная. Он поверил. Претензий к нему, если честно, немного.
Света хмыкнула и повернула планшет ко мне экраном. Там был набросок: женщина у кассы, за спиной стеллаж, и на стеллаже вместо товара скрипки в чехлах, рядами, как коробки.
— Это что?
— Это в портфолио, — сказала она. — Называется «Отдел».
Я хотела сказать, что это перебор, что не надо вытаскивать семейное на люди. А потом посмотрела ещё раз и сказала:
— Скрипки внизу криво стоят. Так на полке не выставляют, они бы съехали.
— Мам.
— Что? Я в выкладке двенадцать лет.
Она засмеялась и стала переделывать нижний ряд.
Я не хорошая в этой истории. Я месяц держала в голове эти пятнадцать процентов и дождалась, пока их попросят, чтобы не дать. Мне это никакой чести не делает, и я знаю людей, которые бы так не смогли.
Но каждый раз, когда я про это вспоминаю, я всё равно вижу узкое фойе, Тамару Аркадьевну, которая смотрит в сторону раздевалки, двух мам, которые всё слышали, и мою девочку с тремя белыми хризантемами, которые она уже отдала.
