— Это моё место! Я на него билет брала!
Тамара Викентьевна поставила сумку прямо на ступеньку и уставилась на мужчину, который уже вполне по-хозяйски раскладывал на нижней полке свою куртку.
— Женщина, у меня тоже билет. — Он даже не повернулся. — Семнадцатое купе, нижняя.
— Вот именно — семнадцатое! А это шестнадцатое, вы дверью ошиблись!
Мужчина наконец поднял голову. Лет шестьдесят, щетина, руки рабочие — сразу видно. Посмотрел на табличку над дверью, помолчал секунду.
— Ну, ошибся. — Взял куртку, пошёл.
Тамара Викентьевна втащила сумку, закинула на крючок плащ, выдохнула. Двое суток до Читы. Нижняя полка, окно — она специально доплачивала. Спина не та уже, чтобы на верхней кувыркаться.
На верхней полке кто-то завозился. Свесились ноги в шерстяных носках.
— Бабуль, вы не поможете? Мне б сумку пристроить.
Молодая, лет двадцати пяти. Волосы в пучке, под глазами синяки от недосыпа.
— Давай подниму. — Тамара Викентьевна взялась за ручку. — Тяжёлая, будто камни везёшь.
— Книги.
— Книги?
— Учебники. Я на заочном.
Затолкали сумку под потолок вдвоём. Девушка исчезла наверху. Поезд качнулся, поплыл перрон за окном — серый, мокрый, с одинокой тёткой в оранжевом жилете.
Напротив устроилась женщина. Крупная, в бордовом кардигане, с пакетами. Выставила на столик варёные яйца, хлеб, помидоры.
— Сутки ехать, надо же чем-то заниматься. — Она кивнула на еду. — Угощайтесь.
— Спасибо, у меня своё.
— Ну и хорошо. — Женщина начала чистить яйцо. — Вы до конца?
— До Читы.
— О, земляки! Я — Раиса Петровна. Из Иркутска возвращаюсь, дочь навещала.
— Тамара Викентьевна.
— Внуки есть?
— Двое.
— У меня трое. — Раиса Петровна улыбнулась, и сразу стало видно, что она добрая. — Меньшому пять, старшей уже двенадцать. Как год не виделась — выросла, не узнать. Обидно.
Тамара Викентьевна достала термос, налила чай. За окном потянулись дачи, огороды с поникшей ботвой, потом лес — тёмный, плотный.
— А вы к кому ездили? — спросила Раиса Петровна.
— К брату. Хоронили. — Тамара Викентьевна сказала это ровно, без надрыва — слёзы уже все вышли, ещё там, в чужой квартире, пока разбирали его вещи.
Раиса Петровна положила яйцо обратно.
— Простите.
— Ничего. Семьдесят два года было. Пожил.
Помолчали. Колёса выстукивали своё — ровно, без спешки. Сверху свесилась голова девушки.
— Можно я вниз сяду? Там душно.
— Садись, — сказала Тамара Викентьевна. — Вот, рядом.
Девушка спрыгнула ловко, подобрала ноги под себя. Достала телефон, но не смотрела в него — смотрела в окно.
— Как зовут тебя? — спросила Раиса Петровна.
— Настя.
— Насть, ты есть будешь? У меня вон яйца, помидоры.
— Я не голодная.
— Это не вопрос — голодная или нет. — Раиса Петровна уже протягивала ей помидор. — Бери.
Настя взяла.
Тамара Викентьевна смотрела на них двоих и думала о том, что брат её вот так же умел — взять человека за шкирку и накормить, пока тот отворачивается. Никогда не спрашивал: хочешь — не хочешь. Просто ставил тарелку и уходил.
— Ты одна едешь? — спросила она у Насти.
— Одна. К маме. Она просила приехать.
— Что-то случилось?
— Да нет. — Настя пожала плечом. — Просто давно не виделись. Полгода, наверное.
— Полгода! — Раиса Петровна всплеснула руками. — Да я бы уже разревелась вся.
— Мы с мамой не очень… — Настя замолчала. — Ну, сложно нам.
Тамара Викентьевна отставила термос.
— Езжай. — Она сказала это тихо, но так, что Настя обернулась. — Пока есть куда.
Настя посмотрела на неё — и что-то в этом взгляде дрогнуло. Не спросила ничего. Только кивнула и снова уставилась в окно, где уже темнело и огни редких деревень мелькали быстро, как чужие мысли.
Раиса Петровна убрала остатки ужина, постелила. Настя залезла наверх. Купе затихло.
Тамара Викентьевна лежала и слушала колёса. Двое суток — это много. Это целая жизнь на нижней полке. Чужие люди, чужое дыхание рядом, и почему-то не одиноко.
За окном шёл снег — первый, ранний, ненастоящий ещё.
