Елизавета Андреевна проснулась в шесть утра от того, что за окном надрывались соседские петухи. Она лежала, не открывая глаз, и слушала, как старый дом поскрипывает, просыпаясь вместе с ней. Последние годы этот звук стал для нее лучше, чем голоса собственных детей. Дети приезжали только затем, чтобы снова завести один и тот же разговор. Разговор, от которого у Елизаветы Андреевны поднималось давление.
Она встала, накинула халат, сунула ноги в тапки и прошлепала на кухню. На столе лежала записка от Ирины, оставленная перед уходом: «Мама, я еще раз все посчитала. Дом надо продавать немедленно, пока рынок не просел. За эти деньги можно решить все наши проблемы. Не будь эгоисткой».
Елизавета Андреевна скомкала бумажку и бросила в ведро. Внутри ничего не шевельнулось.
Она поставила чайник и выглянула в окно. Во дворе, возле калитки, стоял ее сын Сергей. Он курил, хотя она сто раз просила не делать этого во дворе. Увидев мать в окне, он махнул рукой и, бросив сигарету прямо на землю, направился к крыльцу. Через минуту в дверь требовательно постучали.
— Открыто, — сказала Елизавета Андреевна, не оборачиваясь.
Сергей вошел, отряхнул ботинки о порог, но не разулся. Прошел на кухню, сел на табуретку, расстегнул куртку. От него пахло вчерашним перегаром.
— Здорово, мать. Чай есть?
— Налей сам.
Он сел, но не налил. Вместо этого вытащил телефон, полистал что-то, потом резко положил его экраном вниз.
— Мы вчера с Иркой разговаривали. Она, конечно, в бешенстве, но дело говорит.
Елизавета Андреевна поставила перед ним кружку с крепким чаем. Он даже не посмотрел.
— Слушай, мать. Нам нужны деньги. Реально нужны. Не на ерунду. У Ирки кредиты висят, у меня с работой не очень. Ксюшке поступать, Лешке зубы. А ты тут одна, в хоромах. Ну зачем тебе такая площадь? Это же дурдом — топить, убирать, за забором следить. Продай дом, а?
— Сережа, я не хочу это обсуждать.
— Да ты никогда не хочешь! — он хлопнул ладонью по столу так, что чай выплеснулся на клеенку. — Тебе наплевать на нас! Ты всю жизнь только о себе думала! С отцом не ужилась, теперь с нами не хочешь по-человечески. Тебе бы только сидеть тут, как сычиха, и на нас злиться!
— Я на вас не злюсь, — тихо ответила Елизавета Андреевна, вытирая лужу тряпкой.
— Ага, не злишься. Просто видеть нас не можешь. Мам, ну включи голову! Ну сколько тебе осталось? Лет десять? Пятнадцать? Ты хочешь их прожить в одиночестве? Ты же мать, ты должна помогать!
— Я помогала вам всю жизнь. Я вырастила вас, выучила, помогла с первыми взносами, сидела с внуками, когда вы работали.
— Ой, только не начинай про свои жертвы! — Сергей скривился, словно съел лимон. — Это твой долг был! Ты родила, ты обязана! А теперь, когда нам реально тяжело, ты сидишь на мешке денег и делаешь вид, что тебя это не касается. Дом твой наше наследство! Мы имеем право!
— Я еще не умерла, Сережа. Какое наследство?
— Ну а чего тянуть-то? Все равно достанется нам с Иркой. Лучше отдай сейчас, помоги нам, пока нам это нужно. А то потом поздно будет. Или ты хочешь, чтобы мы сдохли в долгах, а ты тут сидела и смотрела, как гниет твой сад?
Елизавета Андреевна не ответила. Она прошла к окну и стала смотреть на старую яблоню. Та все еще стояла, кривая, но живая. Каждую весну цвела, давала мелкие кислые яблоки. И ей, Елизавете, было все равно, что яблоки кислые. Это были ее яблоки.
— Мать, ты меня вообще слышишь? — Сергей встал, подошел к ней, взял за плечо. — Я к тебе по-хорошему пришел. Но если ты будешь упираться, мы найдем способ. Ирка уже консультировалась с юристом. Можем признать тебя недееспособной, если будешь чудить. Ты вон с соседкой поругалась в прошлом году, давление скачет, забываешь все. А это, мать, признаки.
Елизавета Андреевна повернулась и посмотрела на сына. Он был выше ее на две головы, широкий в плечах, с тяжелым взглядом. Она не узнавала в нем того мальчика, который когда-то плакал у нее на коленях.
— Ты это серьезно? — спросила она одними губами.
— А что мне остается? Ты нас вынуждаешь. Если бы ты по-хорошему согласилась, ничего бы не пришлось делать. А так… сама виновата будешь.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Елизавета Андреевна осталась стоять. Ноги вдруг отказались держать, и она медленно опустилась на табуретку. В голове билась одна мысль: «Они хотят отнять дом. Они хотят отнять все».
Через три дня приехала Ирина. Не одна, а с каким-то мужчиной. Елизавета Андреевна сразу поняла, что это оценщик. Мужчина ходил по двору, щелкал рулеткой, что-то записывал в блокнот. Ирина шла за ним и громко комментировала:
— Тут фундамент капитальный, видите? А веранда вообще утеплена. И крыша почти новая.
Елизавета Андреевна вышла на крыльцо, сложив руки на груди.
— Ира, кто это? Почему ты распоряжаешься в моем доме?
— Мам, это Павел, он оценщик. Не волнуйся, он просто посмотрит. Надо же знать, за сколько можно продать дом.
— Я не давала согласия на оценку.
Ирина закатила глаза и, обернувшись к мужчине, сказала извиняющимся тоном:
— Вы не обращайте внимания, у мамы возраст, она не понимает некоторых вещей. Пусть посмотрит все, а потом мы с братом решим, как ее убедить.
Павел кивнул и продолжил осмотр. Елизавета Андреевна стояла на крыльце, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной ярости. Она могла бы закричать, выгнать их, но что это даст? Ирина уже все решила.
Когда оценщик ушел, Ира поднялась на крыльцо, достала из сумки папку с бумагами.
— Вот, мама. Здесь предварительный расчет. Если продадим за эту сумму, то после вычета комиссии и налогов останется примерно столько. Этого хватит на погашение моих кредитов, на зубы Лешке и нужды Сережи. Тебе останется на маленькую квартиру в пригороде. Ну, или можешь жить с нами, по очереди.
— Я не хочу жить с вами по очереди.
— Господи, мама, ну что ты опять? — Ирина всплеснула руками. — Ты как маленькая! Пойми, это выгодно всем! Ты будешь под присмотром, мы решим свои проблемы, и никто не будет никому мешать. А если ты будешь сопротивляться, то мы просто перестанем с тобой общаться. Вообще. Ты этого хочешь? Остаться одна, совсем одна, и чтобы даже внуки к тебе не приезжали?
— Они и так не приезжают.
— У них, между прочим, свои дела. Ксюша в театральную студию записалась, у Леши футбол. Им некогда мотаться в такую даль. А вот если ты будешь у нас, будешь видеть их каждый день.
— Я хочу жить у себя.
— У себя она хочет, — Ирина усмехнулась. — Мам, я серьезно. Мы с Сережей устали тебя уговаривать. Ты должна понять, что этот дом — это наш последний шанс. Если ты его не продашь, мы просто пропадем. А ты будешь жить с этим грузом. Скажи честно, тебе нас не жалко?
— А вам меня жалко?
Ира посмотрела на мать, и в ее взгляде не было ни тени сочувствия. Только раздражение.
— А что тебя жалеть? У тебя есть крыша над головой, пенсия, огород. Ты живешь и не в чем себе не отказываешь. А мы крутимся как белки в колесе. Папаша наш, которого ты так гордо бросила, даже не звонит. А мы расхлебываем. И если бы ты тогда потерпела, все было бы иначе. Мы бы жили припеваючи, у нас были бы деньги. А так мы никто. И все из-за тебя.
Елизавета Андреевна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она столько раз слышала эти слова, что они врезались в память, как заезженная пластинка. Но каждый раз они причиняли боль, будто в первый.
— Ты считаешь, я должна была жить с человеком, который мне изменял?
— Да! Да, должна была! — Ирина почти кричала. — Все так живут! Все терпят! А ты решила, что ты гордая и сломала нам жизнь! И теперь у тебя есть шанс хоть частично это исправить. Продай дом. И мы, может быть, простим тебя.
— Простите? — Елизавета Андреевна даже отшатнулась. — Вы меня простите?
— Да, мама. Мы тебя прощаем за все. За то, что оставила нас без отца, за то, что мы выросли в нищете, за то, что не дала нам ничего. Мы не ездили за границу, как дети его новой жены! Мы не жили в квартире с панорамными окнами! Мы донашивали друг за другом! А ты говоришь «ни в чем»? Ты просто была слишком гордой и глупой. Могла бы схавать эту измену, как делают все нормальные бабы. Подумаешь, мужик погулял. Зато были бы деньги, статус, связи!
Елизавета Андреевна молчала. Она уже много лет жила с этим чувством — виноватой. Виноватой в том, что не сохранила семью, развелась с гулящим мужем, не обеспечила детям ту жизнь, которую они, как им казалось, заслуживали. Виноватой в том, что у нее не хватило цинизма простить предательство и жить дальше в комфорте.
Ирина стояла перед ней и ждала ответа.
— Я подумаю.
— Думай быстрее. У меня есть покупатель, который готов внести аванс уже на этой неделе. Если ты затянешь, он уйдет, и цена упадет. А тогда я вообще не знаю, что будет.
Ирина сунула бумаги матери в руки, развернулась и пошла к машине. У калитки она обернулась:
— И не вздумай говорить Сереже, что я приходила с оценщиком. Он не в курсе. Но он поддерживает. В общем, жду звонка. И мам, не подведи нас. Второго шанса может не быть.
Машина уехала, подняв облако пыли. Елизавета Андреевна опустилась на ступеньку крыльца. Она сидела и смотрела на ворота, за которыми исчезла дочь, и понимала, что для собственных детей она давно не человек. Она досадное недоразумение, которое должно принести пользу, а потом тихо исчезнуть.
Вечером того же дня она позвонила своей старой подруге Веронике, жившей в другом городе. Та сразу почуяла неладное.
— Лиза, что у тебя с голосом? Опять дети приезжали?
— Приезжали. И, кажется, это был последний раз.
— Что ты задумала?
— Вероника, я хочу продать дом. Без них. И уехать.
В трубке повисла пауза.
— Лиза, ты это серьезно?
— Серьезнее некуда. Они уже оценщика привезли. И угрожают, что признают меня недееспособной. Я не хочу ждать, пока они меня отсюда вынесут вперед ногами или упекут в какой-нибудь интернат. Я хочу сама решить, как мне жить.
— И куда ты поедешь?
— Не знаю. Туда, где море. Или хотя бы река. Мне все равно, главное подальше отсюда.
Вероника помолчала, потом решительно сказала:
— Слушай, у меня есть знакомая в Геленджике. Она сдает небольшую квартиру, недорого. Я узнаю. А дом продавай через независимое агентство, не через Иркиных знакомых. И никому не говори. Собери документы, договорись о сделке, а когда все будет готово просто исчезни.
— А как же вещи? Мебель?
— Мебель можно продать. Забери только то, что тебе дорого. Остальное оставь новым хозяевам. Или раздай.
Елизавета кивнула, хотя Вероника ее не видела.
— Я позвоню завтра.
Она положила трубку и обвела взглядом кухню. Старый буфет, который еще ее бабушка покупала. Стол с трещиной. Шкафчик, на котором стоял самовар, давно не чищенный. Все это было частью ее жизни. Но жизнь, как оказалось, можно сложить в два чемодана и увезти.
На следующий день она позвонила в агентство, которое нашла по объявлению. Ей ответил молодой человек с приятным голосом. Она представилась и сказала, что хочет продать дом. Быстро, но не в ущерб цене. Риелтор, представившийся Дмитрием, предложил встретиться в городе, в кафе. Елизавета Андреевна согласилась.
Она приехала на автобусе, села за дальний столик и заказала кофе. Дмитрий оказался вежливым, но деловым. Он расспросил про дом, про документы, про коммуникации. Потом осторожно поинтересовался:
— А почему вы продаете без ведома родственников? Обычно в таких случаях есть риск, что сделку попытаются оспорить.
— Мои дети не имеют права распоряжаться этим домом. Он мой. И я не обязана перед ними отчитываться.
— Понимаю. Но если они узнают и начнут давить, вы должны быть готовы. Может, стоит оформить дарственную на кого-то? Или перевести деньги на отдельный счет?
— Они не могут ничего отсудить. А вы продайте.
Дмитрий кивнул и начал составлять план. Он обещал выставить дом на продажу без указания точного адреса в открытых источниках, чтобы не привлекать внимания. Показ — только по предварительной договоренности и при личном присутствии хозяйки.
Елизавета Андреевна вернулась домой и начала собирать вещи. Она решила, что заберет с собой только самое необходимое: постельное белье, посуду, которую любила, фотографии, книги. Старую мебель она продаст через местных старьевщиков. Она позвонила в комиссионку, договорилась, что приедут и заберут буфет, комод и дубовый стол. Деньги, вырученные за них, она отложила на первое время.
Звонки от детей раздавались все чаще. Сергей звонил по три раза в день, требуя ответа. Ирина присылала сообщения, полные ярости: «Мама, ты решила? Покупатель ждать не будет!», «Мама, если ты не ответишь до пятницы, я сама приеду и все решу!», «Ты хоть понимаешь, что мы из-за тебя теряем деньги?».
Елизавета Андреевна не отвечала. Она выключила звук на телефоне и старалась не выходить из дома без надобности. Соседям она сказала, что уезжает в санаторий на пару недель, и попросила не распространяться, если кто-то будет спрашивать.
Когда приехали первые покупатели, дом выглядел уже не так, как раньше. Мебель частично вывезли, на стенах остались светлые прямоугольники от снятых картин. Но это не смутило молодую пару, они готовы были вложиться в ремонт. Они посмотрели комнаты, походили по участку, спросили про воду и отопление. Елизавета Андреевна честно рассказала обо всех недостатках. Пара переглянулась и попросила время подумать.
На следующий день Дмитрий сообщил, что они согласны, но хотят скинуть цену. Елизавета Андреевна немного поторговалась, но в итоге ударили по рукам. Сделку назначили через две недели. Эти две недели она жила как в тумане. Собирала вещи, упаковывала коробки, выносила мусор. Иногда ей казалось, что она совершает ошибку. Но потом она вспоминала слова Ирины о том, что «мы тебя простим», и снова принималась за упаковку.
За неделю до сделки приехал Сергей. Без звонка, рано утром. Он был взвинчен, от него пахло спиртным.
— Мать, ты совсем с катушек слетела? Мне соседка сказала, что ты вещи собираешь! Ты что, дом продаешь?!
Елизавета Андреевна стояла посреди полупустой комнаты с коробкой в руках.
— Продаю.
— Кому?! За сколько?! Ты почему нам не сказала?!
— А зачем? Вы уже все решили за меня. Оценщика привезли, покупателя нашли, простить меня собрались. Я решила сама.
Сергей побагровел. Он схватил стул и швырнул его об стену. Стул разлетелся на щепки.
— Ты совсем дура?! Мы же хотели как лучше! А ты за нашей спиной! Ты знаешь, что я могу с тобой сделать?! Я тебя в психушку сдам! Ты вон разговариваешь сама с собой, соседи видели! Никто тебя не спасет, если я захочу!
— Сережа, уходи. Я уже все подписала, дом продан. Деньги на моем счету. И я уезжаю.
— Куда?!
— Это тебя больше не касается.
Он подскочил к ней, выхватил коробку и бросил на пол. Фотографии рассыпались по полу. Елизавета Андреевна не шелохнулась.
— Ты мне мать! Ты обязана! Отдай деньги! Хотя бы половину! Или я не уйду!
— Не уйдешь, вызову полицию.
Сергей замер. В его глазах было столько ненависти, что Елизавете Андреевне стало не по себе. Но она не отступила.
— Ты пожалеешь, — процедил он сквозь зубы. — Ты еще приползешь к нам. Только вот не факт, что мы тебя примем.
Он развернулся и вышел, снова хлопнув дверью. Елизавета подняла фотографии, сложила в коробку и продолжила собираться.
В день сделки она надела простое серое платье, повязала на голову платок, как делала в молодости, и поехала в город. Дмитрий ждал ее у нотариуса. Документы подписали быстро. Покупатели передали деньги на счет о котором дети не знали.
Она вернулась домой только один раз — забрать последние сумки и попрощаться с яблоней. Сорвала одну веточку, прижала к губам. Потом села в такси и уехала на вокзал.
Поезд шел до юга почти сутки. Она ехала в купе одна, смотрела в окно. Иногда ей звонили. Ирина. Сергей. Она сбрасывала. Потом написала короткое сообщение, одно на двоих: «Дом продан. Я уехала. Меня не ищите. Я вам больше не помешаю. Прощайте». После этого выключила телефон.
Через несколько дней она уже сидела на балконе маленькой квартиры в Геленджике, смотрела на море и пила холодный сок. Внизу шумели туристы, кричали чайки, пахло рыбой и цветущими магнолиями. Она не знала, что будет дальше. Но знала точно: сюда ее дети не приедут. Сначала будут звонить, ругаться, угрожать. Потом, возможно, попытаются искать. Но не найдут. Она была свободна.
Однажды вечером, когда она сидела на лавочке у подъезда и кормила голубей, к ней подошла соседка, пожилая женщина с добрым лицом.
— Вы, говорят, с севера? Надолго к нам?
— Насовсем.
— И как вам?
— Хорошо. Здесь легко дышится.
Соседка кивнула и села рядом. Они долго молчали, глядя, как солнце садится в море. Потом соседка спросила:
— А вы к кому-то приехали или одна?
— Одна.
— Ну, это не страшно. У нас тут многие такие. Живут, гуляют, в домино играют. Главное, чтобы душа была на месте.
Елизавета Андреевна улыбнулась. Душа у нее была на месте.
А Ирина и Сергей еще долго не могли прийти в себя. Они звонили, писали, даже ездили в полицию, заявляя, что мать пропала. Но им ответили, что женщина совершеннолетняя, дееспособная, и уехала добровольно. Тогда они попытались оспорить сделку через суд, но и тут их ждала неудача: все документы были в порядке, покупатели честные, деньги поступили на счет продавца. Ирина в ярости кричала в трубку, что никогда не простит мать, что та украла у них наследство, что она последняя эгоистка. Сергей просто молчал, глядя на двор, где теперь жили чужие люди.
А Елизавета в это время сажала на балконе герань. Она привезла с собой маленький отросток со старого куста, который рос у нее на кухне. Герань принялась быстро, выбросила новые листики, зацвела ярко-алым. Елизавета Андреевна поливала ее, разговаривала с ней, и ей казалось, что вместе с этим цветком она сама снова начинает жить. Не для кого-то. Для себя.
