Пётр Митрофанович женился на Зинаиде, когда ему было двадцать пять. Через два года купили участок на краю деревни — заросший, бугристый, крапивой по пояс. Зина мечтала о настоящем доме: просторном, с верандой, с резными наличниками.
— Построим, — сказал Пётр.
— Когда?
— Сами. Своими руками. Года за три.
Она не поверила. А он — построил.
Всё сам. Ездил на делянку, выбирал сосну, валил, шкурил, вывозил. Брёвна складывал в сруб — по дедовой науке, на мох, без единого гвоздя. Крышу крыл сам, печь клал сам, окна вставлял сам. Наличники вырезал зимними вечерами — долго, тщательно, с любовью.
Три года строил. Дом вышел — загляденье. Пять комнат, веранда, баня во дворе. Зина входила и ахала. Соседи приходили, цокали языками: «Вот это мужик! Вот это руки!»
Потом родилась дочь — Настя. Жили. Пётр пахал на лесозаготовках, Зина работала в администрации. Хозяйство держали большое: две коровы, поросята, куры, огород. Всё — на зависть.
Но что-то между ними сломалось.
Не сразу. Потихоньку. Зина стала холодеть. Смотрела на мужа — и видела не того парня, за которого выходила, а вечно уставшего, вечно занятого мужика с натруженными руками. Молчаливого. Вечно не там, где надо, — то в сарае, то в лесу, то у печки.
— Ты хоть слово мне скажи, — ворчала она. — Всё молчишь, как пень.
— А что говорить? — Пётр пожимал плечами. — Работы много.
— У тебя всегда работа. А я? Я для тебя кто — кухарка?
— Ты жена моя.
— Жена… — Зина отворачивалась. — Жена из дому бежит, а он и не заметит.
Пётр не понимал. Он строил для неё. Работал для неё. Всю жизнь — для неё и для дочери. А ей, оказывается, мало. Ей слов надо было, цветов, разговоров. А он этого не умел.
Настя выросла, уехала в столицу республики — учиться, там и осталась. Пётр с Зиной остались вдвоём в большом пустом доме. И тут всё и вылезло наружу.
Зина заговорила про развод. Пётр не верил. Думал — перебесится. Не перебесилась.
— Я устала, Петь, — говорила она. — Ты хороший, работящий, не пьёшь, не гуляешь. Но с тобой — как с камнем. Мне женщиной надо быть, а не рабочей лошадью.
— Я для тебя всю жизнь горбатился, — тихо отвечал Пётр.
— А мне не надо было, чтобы ты горбатился! Мне надо было, чтобы ты со мной поговорил! — Зина почти кричала. — Ты дом построил — спасибо. Коров завёл — спасибо. Только я в этом доме одна живу. С тобой и то — одна.
Пётр молчал. Что тут скажешь? Двадцать пять лет прожили. Дочь вырастили. Дом — вот он, стоит. А жена говорит — одна.
А потом появился Валерий.
Городской. Из столицы республики. Зина познакомилась с ним — то ли через подруг, то ли ещё как. Он был непохож на Петра: разговорчивый, ухоженный, с машиной, с комплиментами. Говорил Зине слова, которых она не слышала двадцать пять лет. Возил в кафе. Дарил цветы.
Пётр узнал случайно. Соседка сказала. А вечером Зина встретила его в дверях — с готовым чемоданом.
— Уходи, Петя, — сказала она. — Я подала на развод.
— Куда уходить? — он стоял в дверях собственного дома. Дома, который строил своими руками, бревно за бревном.
— К матери. Или сними квартиру. Куда хочешь. Я больше не могу.
— А дом? — Пётр обвёл взглядом стены. — Дом-то мой.
— Дом — общий. Суд поделит. Пока поживи отдельно.
Пётр стоял и смотрел на неё. На женщину, с которой прожил двадцать пять лет. На женщину, ради которой построил этот дом. И вдруг понял: спорить бесполезно. Она уже не его. Валерий этот уже здесь, между ними.
Он взял чемодан. Маленький, старый. И ушёл.
Молча.
Ни слова упрёка. Ни крика. Ни скандала. Просто повернулся и вышел в ночь.
У матери он прожил неделю. Потом снял комнату у старого приятеля. Работал — куда денешься. Ходил на лесозаготовки, вечером возвращался в чужой угол. Смотрел в потолок. Не жаловался. Только иногда сидел на крыльце и глядел в сторону своего дома.
Через месяц его разыскал племянник.
— Дядь Петь, — сказал он. — Ты только не переживай. Но там… этот твой, Валерий… сбежал.
Пётр поднял голову.
— Как сбежал?
— А вот так. Месяц не продержался. — Племянник хмыкнул. — Приехал такой, городской, весь из себя. А как дошло до дела — сдулся.
Оказалось, Валерий не потянул.
Первые дни он ещё хорохорился. Ходил по дому, рассказывал, как всё переделает. Говорил, что коровы — это «архаизм», что надо «модернизировать хозяйство». А как пришлось вставать в пять утра на дойку — сломался на второй день.
Печь топить не умел. Зина показывала — он не понимал. У него в городе — батареи, газ, всё по кнопке. А тут — дрова колоть, заслонки открывать, золу выгребать. Он и дров-то ни разу в жизни не колол. Взял колун, замахнулся — чуть себе по ноге не попал.
Скотину боялся. Корова на него глянет — он в сторону шарахается. Куры под ноги — он их, видите ли, «боится наступить». Поросята хрюкнут — он чуть в обморок не падает.
Огород — вообще катастрофа. Земля, навоз, грядки. Он в резиновых перчатках выходил, смотрел и морщился: «Как вы тут живёте? Это же каторга».
Зина сначала терпела. Потом начала злиться. Потом — сравнивать. И сравнение было не в пользу Валерия.
Пётр, бывало, за день: дров наколет, воду принесёт, коров подоит, огород польёт, печь протопит, баню натопит, крышу подлатает — и ещё на работу сбегает. А Валерий за целый день только и смог, что курицу из сарая выгнать да чайник вскипятить. Да и тот чуть не спалил.
Через месяц Валерий собрался.
— Зин, — сказал он, — ты прости, но я так не могу. Это не жизнь, это каторга. Я думал, деревня — это тишина, природа, покой. А тут — зоопарк и работа от зари до зари. Я уезжаю.
— Куда? — растерялась Зина.
— Домой. В город. К своим батареям и магазинам. Прости.
И уехал. Даже вещи не все забрал — так торопился.
Пётр слушал племянника и молчал.
— Дядь Петь, — снова заговорил тот. — Тётка Зина теперь сама не своя. Плачет. Говорит, дура была. Дом без тебя запустел, коровы недоены, дрова кончаются. Она одна не справляется. Может, вернёшься?
Пётр помолчал. Потом встал.
— Нет, — сказал он.
— Как нет?
— А так. Я ей не вещь. Меня выгнали — я ушёл. Теперь пусть сама. Или пусть другого найдёт. Покрасивше.
— Дядь Петь, ну ты чего? Тётка ж мается. И дом — твой. Ты ж его строил.
— Вот именно, — сказал Пётр. — Я его строил. Для неё. Двадцать пять лет для неё жил. А она меня — за дверь. Как собаку. И за что? За то, что молчал? За то, что работал? — Он покачал головой. — Не вернусь. Не проси.
Но через неделю пришла сама Зина.
Стояла на пороге комнаты, которую снимал Пётр. Постаревшая, осунувшаяся. Глаза заплаканные.
— Петя… — начала она. — Я дура. Прости меня.
Пётр сидел за столом. Не встал.
— Зачем пришла?
— Вернись. Дом без тебя умирает. Коровы… я их доить не успеваю, молоко пропадает. Дрова… я колоть не умею. Печь… — она всхлипнула. — Вернись, Петя. Я тебя не ценила. Думала, Валерий лучше. А он… он же ничего не умеет. Он за месяц не сделал того, что ты за день делал.
Пётр смотрел на неё. На женщину, которая его выгнала. На женщину, ради которой он построил дом.
— Я тебя двадцать пять лет любил, Зин, — сказал он тихо. — Дом построил. Дочь вырастил. Хозяйство поднял. Всё — своими руками. А ты меня вышвырнула. За то, что я «молчаливый». За то, что «цветов не дарю».
— Я знаю, — она плакала. — Знаю. Дура я.
— А я, знаешь, что понял за этот месяц? — Пётр встал, подошёл к окну. — Я понял, что тоже дурак был. Не надо было всё молча делать. Надо было говорить. — Он запнулся. — Но теперь поздно, Зин. Ты меня предала. А предательство не заживает.
Зина стояла в дверях и плакала.
— Вернись, — прошептала она. — Хоть ради дома. Он же твой.
— Дом — это стены, — сказал Пётр. — А в стенах должна жить семья. Семьи у нас больше нет. Так что и дом — просто брёвна.
Он не вернулся.
Дом продали. Поделили деньги. Пётр купил маленькую избёнку на другом конце деревни — с огородом и старой баней. Стал жить один. Не злобствовал, не спивался. Работал, как работал всегда.
А дом, который он построил своими руками, купили городские — под дачу. Приезжали летом, любовались резными наличниками, цокали языками: «Вот это мастер был! Вот это руки!» Но жить в нём не жили. Дом стоял пустой, темнел окнами. И смотрел на дорогу, по которой когда-то ушёл его строитель.
Зина уехала в город к дочери. Ходила по улицам, смотрела на чужие окна. Иногда вспоминала: как Пётр колол дрова на рассвете, как пахло от него смолой и дымом, как он, молчаливый, садился рядом и клал ей руку на плечо — просто так, без слов. И понимала: это и была его любовь. Вся — в делах. А она её не разглядела.
Но было поздно.
