— Всё, Зоя. Всё. Теперь это наше.
Олег Петрович лёг на топчан как был, в куртке и ботинках, и полежал, проверяя. Под лопаткой ничего не давило, поясница не тянула. Четыре года поясница каждое утро начинала с ним спор, а тут промолчала.
— Ботинки сними, барин, — сказала Зоя. — Он теперь наш, его беречь надо.
— Извини.
Олег стянул один ботинок носком другого, второй скинул рукой и лёг обратно, уже основательно, по-хозяйски, со вздохом.
— Нет, ты понимаешь? Вся веранда. Полка под окном наша. Крючок у двери наш. Щеколда изнутри наша: хочу — закрываюсь, хочу — нет.
— Закроешься, а в туалет потом через огород.
— Не порти.
Она и не портила. Села на край, топчан под ней крякнул и прогнулся. Зоя тоже посидела, проверяя, как будто покупала.
Четыре года они снимали у Галины Прокофьевны Сысоевой комнату в Заволжье. Частный сектор за мостом, дом с тремя окнами на улицу, огород, сарай и туалет в конце огорода. Комната четырнадцать метров, девять тысяч в месяц, уже со скидкой, газовые баллоны пополам. Веранда по уговору была общей, а на деле принадлежала Виталику, хозяйкиному внуку: он три года держал там своё добро «временно». В мае Виталика взяли в Ярославль на моторный завод, и он вывез всё подчистую. А сегодня утром Галина Прокофьевна вышла на крыльцо, долго устраивала колени на ступеньке и сказала:
— Веранду забирайте. И топчан. Мне туда ходить незачем, у меня ноги.
Вот так, без бумаг. Хотя бумаги у Галины Прокофьевны были на всё: тетрадь в клеёнчатой обложке, куда она записывала правила дома, долги соседей, показания счётчика и, кажется, погоду. Записывала и никогда не перечитывала.
— Спасибо тебе, — сказала вдруг Зоя.
— За что? Это не я, это Прокофьевна.
— Не за веранду. Что не ушёл тогда. Когда я квартиру продавала.
Олег поёрзал. Пружина под лопаткой отозвалась, пока ещё деликатно.
— А куда бы я ушёл? У меня ключ в кармане, и всё.
Это была правда, и он любил так говорить. Двушку на Давыдовском Олег оставил первой жене ещё в девяносто девятом и ушёл, как сам рассказывал, «с настроечным ключом в кармане». Тридцать девять лет он настраивал пианино: двадцать семь в музыкальной школе, остальное по вызовам. Ключ так и ездил с ним везде, в поликлинику, в магазин, даже в баню. Половине заказчиков он давно был не нужен, дети сейчас учатся на электронных, которые не расстраиваются. Но без ключа Олег из дома не выходил, как без паспорта. Ключ оттягивал правый карман куртки, и если карман оказывался лёгким, Олег разворачивался с полдороги.
Зоя свою однушку на Самоковской продала четыре года назад. Сын Денис тогда ввязался в перекупку машин, назанимал у знакомых под расписки и прогорел. Двое заимодавцев подали в суд. Юрист, знакомый Зоиной сменщицы, прочитал расписки и сказал спокойно, как про погоду: «Написано грамотно, суд взыщет всё, с процентами и расходами, потом приставы. Ваша квартира за его долги не отвечает. Решите помочь — помогайте сейчас, пока проценты не набежали». Зоя решила. Денис сказал: «Мам, я отдам». Прошло четыре года.
— Хорошо, — сказала Зоя. — Хорошо, что на старости лет хоть угол есть, где никто на голову не сядет.
— Два угла, — поправил Олег. — Комната и веранда. Я считаю.
День вообще выдался правильный. С утра они вдвоём вкатили от калитки новый баллон, пятьдесят литров. Олег держал его за вентиль и за шею, Зоя подстраховывала снизу и больше мешала. Правое плечо тянуло до сих пор. Потом был конверт: первое воскресенье месяца.
Конверт Олег носил хозяйке четыре года, день в день. Отдавал и говорил: «Пересчитайте, пожалуйста». Галина Прокофьевна отвечала: «Ещё чего» — и, не открывая, клала конверт под тонометр на комоде. Сорок восемь раз одно и то же, и только однажды по-другому.
После конверта полагалось пианино. Хозяйский «Красный Октябрь» стоял у неё в зале, играть на нём было некому уже лет двадцать. Уговор был такой: Олег раз в месяц его настраивает, а Галина Прокофьевна скидывает пятьсот рублей с аренды. Сорок минут работы. Он поднимал крышку, тяжёлую, дубовую, её надо было держать двумя руками и опускать плавно. Проходил все колки, опускал крышку, выходил.
— Ну?
— Настроил.
— Ну и слава богу.
И всё, до следующего месяца.
На столбе у калитки, как всегда, торчала брезентовая рукавица. Торчала, когда они въезжали, торчит и сейчас. Олег однажды спросил хозяйку, чья она. «А бог её знает», — сказала Галина Прокофьевна. Больше он не спрашивал.
— Слушай, — Зоя легла рядом, топчан осел под двоими. — Хорошо, что Денис тогда на один день приезжал. Представь, если бы на неделю.
— Не надо, — сказал Олег. — Я поужинал.
Но представил. Как тут не представить.
Прошлым августом Денис с Мариной и детьми заехали «проездом». Возвращались к себе в Иваново от Марининой родни из Буя, завернули «на часок» и пробыли до ночи. Тимофею было четырнадцать, Ярославе двенадцать. Олег до того видел их дважды и оба раза недолго.
Первым делом Тимофей нашёл баллон. Баллон стоял у крыльца, почти пустой, ждал обмена. Тимофей решил, что его можно катить на ребре, как в кино. Сначала баллон и покатился, а потом накренился. Олег стоял ближе всех, и баллон пришёлся ему на ногу. Ноготь на большом пальце сошёл через месяц, но хромал Олег сразу.
— Дед Олег, ты чего? — спросил Тимофей.
— Извини, — сказал Олег, хотя извиняться должен был не он, и до вечера держал ногу в тазу.
Потом Ярослава добралась до зала и пианино. Подняла крышку, двумя руками, как положено. Олег как раз потянулся проверить, не сбила ли она чего, и тут она крышку отпустила. Два пальца на правой руке неделю не гнулись. А у него в ту неделю был заказ в училище, три инструмента, и он настраивал их левой рукой.
За обедом дети съели то, что Зоя наварила на три дня. Денис съел то, что не доели дети. Марина за весь день сказала Олегу, кажется, одну фразу: «Вы же у нас не родной, вам можно без церемоний». Он потом полночи гадал, любезность это была или приговор. Решил, что и то и другое.
Когда машина уехала, он пошёл к Галине Прокофьевне с конвертом, было как раз первое воскресенье. Нога не сгибалась, пальцы не гнулись, и вместо «пересчитайте, пожалуйста» он просто протянул конверт и молча стоял.
И Галина Прокофьевна его пересчитала. Первый раз. Послюнила палец, перебрала купюры, положила под тонометр. Потом открыла клеёнчатую тетрадь и записала крупно, с нажимом: «Посторонних с ночёвкой — нет. Г. П.».
— Галина Прокофьевна, так они же без ночёвки, — сказала Зоя.
— Я на будущее, — ответила хозяйка.
Олег тогда понял, что до переезда им оставался один шаг. Ещё один такой визит, и поедут искать новую комнату, с его ключом, с Зоиными сумками и с его ногой. В шестьдесят пять лет комнату сдают неохотно, а парам и вовсе: «вы ж потом помрёте тут, а мне хорони».
— Ужас, — сказала Зоя в топчан.
— Ну да.
— Слава богу, что всего день.
— Слава богу.
Полежали. Пружина нашла у Олега под лопаткой старое место и пристроилась.
Телефон у Зои кнопочный, увесистый, как кусок хозяйственного мыла. Она носит его в нагрудном кармане фартука, и карман от этого перекошен, а фартук за день оттягивает ей шею. Олег сто раз предлагал купить что-нибудь полегче. «Этот не ломается», — отвечала Зоя. Против этого возразить было нечего.
В девять сорок телефон зазвонил.
Денис звонил матери по воскресеньям в семь. Всегда в семь и всегда минуту сорок. «Как вы? — Нормально. — Ну давайте». Олег однажды засёк по часам, вышло минута сорок две, и он решил, что лишние две секунды ушли на «давайте». Сегодня в семь Денис уже отзвонился. Второй раз за вечер он не звонил ни разу за четыре года.
— Кто это в такое время? — спросил Олег.
Зоя посмотрела на телефон и не ответила. Встала, топчан под Олегом выпрямился рывком, и пружина всадилась ему точно в бок.
— Денис, — сказала она. — Я на крыльцо.
И ушла.
Олег сел. Плечо, которое утром держало баллон, снова потянуло, хотя он ничего не поднимал. Надел ботинки. Снял. Опять надел.
Час назад он был в сарае. Возился со старым велосипедом покойного Сысоева: подтянул цепь, смазал, поднял седло повыше, под длинные ноги. Сам он ездил на своём «Урале» с корзиной для инструмента, другой велосипед ему был ни к чему, да и никому не был нужен. Сысоевский стоял в сарае с две тысячи одиннадцатого. Олег вытер руки ветошью, пришёл на веранду, лёг на топчан и сказал Зое: «Всё. Теперь это наше».
Зоя на крыльце стояла долго.
Вернулась она через двенадцать минут. Олег по привычке посмотрел на часы и сам не знал зачем.
После каждого разговора с Денисом Зоя делала одно и то же: вытирала телефон о фартук и крестила его, мелко и быстро. «Чтобы у него всё было хорошо». Олег к этому привык, как привыкают к тому, что человек, садясь, говорит «ох». Сегодня она вытерла телефон два раза, а перекрестить забыла. Потом вспомнила и перекрестила наспех, будто муху отогнала.
Сунула телефон в карман, и фартук снова перекосило.
— Ну? — сказал Олег.
— Да нормально всё.
— Хорошо.
Зоя кашлянула.
— Работу им там предлагают.
— Хорошо. А где «там»?
— В Геленджике. В гостевом доме. — Кашель. — На сезон. Марине на кухню, а Денису администратором и на подхвате. Хозяин знакомый, жильё дают, кормят.
— Молодцы, — сказал Олег, и сказал честно, без подвоха.
— Молодцы, — кивнула Зоя. Постояла. Сняла фартук, повесила на крючок, на их собственный крючок. Сняла обратно. — Только жильё там… комнатка при котельной. На двоих.
Олег молчал. Пусть договорит сама.
— Олеж, я ему сразу отказать не смогла. Он так просил.
— А про кого он просил? — медленно спросил Олег.
— Ну, про детей.
— Про каких детей?
— Олег.
Он встал, и топчан наконец перестал давить ему в бок. Больше ничего хорошего в этом не было.
— Зоя. Давай по порядку. Кто будет готовить? У нас одна плитка на хозяйской кухне и своё время, с семи до восьми и с шести до семи. На четверых ты будешь с семи до семи стоять, а Прокофьевна тебя на своей же кухне будет обходить. Кто будет стирать? Машинка у неё по вторникам, по её графику, в тетради записано. Ты туда два пододеяльника и восемь пар подростковых носков понесёшь? В день?
— Олег…
— Я не закончил, извини. Кто будет следить? Ты сутки через двое на вахте в бассейне. Сутки, Зоя. Значит, двое суток из трёх — я. Я настройщик. Мне последний раз было пятнадцать в семьдесят шестом году, я уже не помню, чем в этом возрасте занимаются.
Правая рука сама полезла в карман куртки, к ключу. Перед трудным инструментом он всегда так делал: взять ключ в кулак, подержать, прикинуть на вес. Если ключ лежал в руке правильно, инструмент поддавался. Сейчас ключ лежал как лежал. Инструмент не поддавался.
— Спать они где будут? На топчане? Это наш топчан, Зоя. Мы его сегодня получили. Я на нём полежал два раза! Один раз в ботинках!
— Тимоша большой уже, он на полу может…
— Тимоша большой уже, он баллоны катает, — сказал Олег. — На ребре. Я помню. Нога помнит.
— Он тогда маленький был.
— Год назад. Год. Он с тех пор, по-твоему, что — повзрослел? Они не взрослеют, Зоя, они тяжелеют. Он теперь тот баллон просто поднимет и унесёт куда-нибудь в огород, для эксперимента.
Зоя села на край топчана.
— А Прокофьевна? — Олег понизил голос, хотя до хозяйки было две стены. — У неё в тетради крупно: «Посторонних с ночёвкой нет». Сама писала, с нажимом, я видел, страница аж продавилась. Мы здесь на птичьих правах. Она нас по одной этой строчке выставит и будет права. И куда мы? В твою однушку на Самоковской?
Зоя дёрнулась, и Олег это увидел. Надо было остановиться. Он не остановился.
— Ты её продала, чтобы Денис с долгами рассчитался. Он что сказал? «Мам, я отдам». Отдал? Четыре года. Звонит по воскресеньям на минуту сорок. А теперь, значит, отдаёт — детьми на два месяца.
— Олег, это его дети.
— Вот именно, что его! — Олег осёкся, извинился неизвестно перед кем и договорил уже тише: — Его, Зоя. Не мои. У меня вообще никаких нет, так получилось. Я не жалуюсь, я говорю как есть.
— Давай посчитаем, — сказал он и сел на подоконник. Подоконник был узкий, врезался в бедро, но на топчан, где сидела Зоя, Олег не сел. — Спокойно, по-взрослому. Они на новой машине, в кредит, китайская, я название так и не выговорил, миллиона под два. К морю. Денис с Мариной там сколько получат?
— Говорит, на двоих тысяч сто пятьдесят. В месяц. На всём готовом.
— На всём готовом, — повторил Олег. — Хорошо. А мы. Моя пенсия девятнадцать семьсот. Заказы в хороший месяц тысяч одиннадцать, а летом школы закрыты, летом ноль. Твоя пенсия двадцать две и бассейн. Прокофьевне девять. Тимофей ест как бригада, я видел. Ярослава ест как бригадир. Самое малое семьсот рублей на человека в день, и это макароны, без мяса, без мороженого. Двое — тысяча четыреста. До конца августа шестьдесят дней… — он посчитал на пальцах, как считал колки, — восемьдесят четыре тысячи. Мы с тобой вдвоём за два месяца столько не проедаем.
— Денис скинет.
— Сколько?
— Ну… как получит.
— Как с долгом, — сказал Олег.
Зоя промолчала.
— Газ, — продолжил он. — Газ у нас привозной. Баллон тысяча триста. Нам вдвоём одного на полтора месяца хватает. Вчетвером, с кастрюлями на такую ораву, — на три недели. Три баллона за лето вместо одного. И таскать их от калитки буду я. Сам. Вот этим плечом. С моей грыжей. А Денис будет на новой машине до моря кататься, у него там баллоны не таскают, у него там администратор.
— Он и есть администратор, — зачем-то сказала Зоя.
— Тем более.
Олег помолчал. Потом добавил последнее, самое твёрдое:
— И Прокофьевна сверху попросит. Вот увидишь. Тысячу, полторы. В конверт. Я этот конверт четыре года ей ношу, день в день, «пересчитайте, пожалуйста». А она хоть раз его пересчитала? Один раз. Когда Денис заезжал. Вот тебе и «проездом».
— Не попросит, — сказала Зоя.
— Попросит, я тебе говорю.
— Не попросит, — повторила она. — Потому что уже попросила.
Олег не сразу понял. Даже, кажется, улыбнулся: думал, это она так, для разрядки.
Зоя выложила всё одним махом, как отдирают пластырь, пока не передумала:
— Денис мне ещё в пятницу позвонил, а я тебе не сказала. Вчера я пошла к Галине Прокофьевне. Она разрешила. Полторы тысячи в месяц сверху, в тетрадь записала при мне. И веранду она поэтому отдала, Олег. Для детей. А сегодня Денис звонил сказать время. В воскресенье в десять утра привезёт. У нотариуса на меня согласие оформят, чтобы я, если что, могла их к врачу водить.
Олег сидел на подоконнике, подоконник врезался в бедро, и он не шевелился.
— То есть, — сказал он наконец, — я на нём сегодня лежал… Это я, получается, примерялся?
— Олег…
— Нет, погоди. Я лёг и сказал «теперь это наше». А ты сидела рядом и знала, что не наше. Это Тимофеево. Ну или Ярославино, я не знаю, как вы там поделили.
— Никак не поделили. Сам поделишь.
— Я поделю, — сказал Олег. — Я поделю, извини.
Он слез с подоконника. Нога, та самая, с ногтем, затекла и не слушалась, пришлось постоять, пока отойдёт.
Обиднее всего были даже не полторы тысячи. Он вспомнил, как Галина Прокофьевна утром устраивала колени на ступеньке и говорила «веранду забирайте», и увидел это по-другому. Не подарок это был. Хозяйка просто освобождала место.
— Раз ты не можешь, — сказал Олег, — я скажу сам.
— Что ты скажешь?
— То, что сказал тебе. Можно твой?
Он всегда спрашивал «можно твой?»: на его телефоне вечно был минус на балансе, и за четыре года это стало словом вроде «здравствуй». Зоя всегда отвечала «бери». Сейчас он спросил и полез к ней в нагрудный карман, не дожидаясь ответа. Фартук врезался Зое в шею, она ойкнула, телефон оказался у Олега.
— Олег, он за рулём!
— Значит, Марине.
— Не надо Марине!
Это «не надо Марине» Олег потом вспоминал отдельно. Не просто «не надо», а именно «не надо Марине». Тогда он ничего не заметил. Прошёл через хозяйскую половину, мимо кухни, мимо комода с тонометром, к двери в зал, где стоял «Красный Октябрь».
Только в зале дверь закрывалась по-настоящему. Дубовая, ещё сысоевская, тяжёлая. Открывать её надо было плечом, и плечо опять отозвалось.
Галина Прокофьевна как раз вышла из кухни.
— Вы куда, Олег Петрович? Настраивали ж сегодня.
— Извините, — сказал Олег. — Мне позвонить.
— В зал?
— В зал.
— Ну идите, — сказала хозяйка. — Там всё равно ваше пианино.
Он закрыл дверь.
Зоя осталась в коридоре.
Сесть там можно было только на лавку у стены, узкую, жёсткую, со ступенькой посередине, как будто её когда-то собрали из двух разных. Зоя села. Лавка врезалась в бёдра. Она пересела, стало хуже.
Через такую дверь, как у Прокофьевны, ничего не разберёшь, ни «да», ни «нет». Можно было бы приложиться ухом, но рядом стояла хозяйка.
— Десять, — сказала Галина Прокофьевна. — Меряем.
Каждый вечер, когда не была на смене, Зоя мерила ей давление. Четыре года. Цифры выходили одни и те же, сто сорок на девяносто. Галина Прокофьевна отвечала «ну и ладно», и никто их не записывал, хотя тетрадь лежала рядом. Хозяйка принесла тонометр, старый, в пластмассовом футляре, с грушей. Зоя поставила его на колени, намотала манжету, накачала. Сто сорок на девяносто.
— Ну и ладно, — сказала Галина Прокофьевна. — Чего он там?
— С Мариной говорит.
— С невесткой-то? Долго?
— Двадцать минут.
— Ишь ты.
Зоя сняла манжету, а тонометр так и остался у неё на коленях. Убирать его она не стала. Он давил на ноги, и так почему-то было правильнее, чем без него.
Двадцать пять минут. Левая нога от лавки затекла до самой щиколотки. Зоя вытянула её. Потом подобрала.
О чём можно двадцать пять минут говорить с Мариной, Зоя не представляла. Она сама за шестнадцать лет не наговорила с ней и на полчаса. Марина — человек дела: «Здравствуйте, Зоя Васильевна. — Здравствуй. — Мы на минутку». Да и «на минутку» обычно говорил Денис.
— Вы, Галина Прокофьевна, на меня не серчайте, — сказала Зоя. — Что я вас вчера… без него.
— А я не серчаю. Мне-то что. Полторы тысячи — деньги.
Тридцать минут.
— Рукавицу-то эту так никто и не забрал, — сказала вдруг хозяйка. — С калитки. Я её и не вешала. Сама не знаю, откуда она.
— Ага, — сказала Зоя.
Хозяйка ещё постояла и ушла к себе. Тонометр оставила у Зои на коленях. Тридцать пять минут. Зоя перевернула футляр, как будто так будет легче. Легче не стало, стало по-другому.
Она думала: сейчас откроется дверь, и Олег скажет «всё, я им отказал». Она кивнёт, позвонит Денису, скажет «ну вот так, сынок», и Денис скажет «ну давай». Минута сорок. А в воскресенье будет обычное воскресенье. И вечер будет их.
Она думала это, и её клонило вперёд, будто фартук с телефоном всё ещё висел на шее. Хотя телефон был у Олега.
Сорок минут.
Дверь открылась в десять сорок одну. Олег толкнул её плечом и не поморщился. А может, и поморщился, Зоя не видела: она смотрела на телефон.
Он протянул ей телефон. Потом отдёрнул, вытер о рукав куртки и перекрестил. Мелко, быстро, её жестом. И отдал.
Зоя взяла. Телефон был тяжёлый, как всегда.
— Ну? — сказала она.
— Пусть везут, — сказал Олег.
— Как — везут?
— В воскресенье. В десять.
— Олег. Ты полчаса назад мне… Ты мне баллоны считал! Газ! Макароны на шестьдесят дней!
— Считал, — согласился он. — Всё правильно посчитал.
— Так что она тебе сказала?
Олег переступил с ноги на ногу, та, с ногтем, опять не слушалась.
— Она попросила, — сказал он.
— И всё?
— Попросила.
Из кухни вышла Галина Прокофьевна и забрала у Зои с колен тонометр. Коленям сразу стало легко, непривычно. Хозяйка посмотрела на Олега так, как смотрят на пианино, которое вроде настроили, а вроде и нет.
— Ну и слава богу, — сказала она.
Олег повернулся к ней:
— Спасибо, что сразу мне не сказала.
Хозяйка подумала.
— Я вам, Олег Петрович, много чего не говорю. Вы про что?
Он не ответил. Кивнул, как кивают, когда разговор окончен, и пошёл на веранду. Зоя за ним.
На веранде он надавил рукой на середину топчана, туда, где сидела пружина.
— Завтра перетяну, — сказал он. — Там пружина в бок. На такой спать нельзя, тем более подростку, у них позвоночник растёт.
— Олег…
— Потом, Зоя.
Потом так и не наступило. Ни в ту ночь, когда Зоя лежала в комнате, слушала, как он дышит, и понимала, что он не спит. Ни всю ту неделю. В пятницу она спросила ещё раз, между делом, помешивая макароны на хозяйской плитке в своё время, с шести до семи. Олег сказал «извини» и пошёл в сарай.
Из сарая он выкатил сысоевский велосипед и покачал седло. Опустил пониже, на сантиметр. Потом подумал и поднял обратно.
В первое воскресенье июля, через три недели после того, как Денис привёз детей, Олег пришёл к Галине Прокофьевне с конвертом. Девять тысяч плюс полторы. Полторы он доложил из своих, отложенных с весенних заказов, Зоя об этом не знала. Сказал: «Пересчитайте, пожалуйста». Хозяйка сказала: «Ещё чего» — и положила конверт под тонометр.
Потом он поднял крышку «Красного Октября», двумя руками, плавно, и работал не сорок минут, а два часа. Галина Прокофьевна дважды заглядывала.
Когда он вышел, она спросила как всегда:
— Ну?
— Настроил.
— Ну и слава богу.
— Сегодня по-настоящему, — сказал Олег.
Хозяйка остановилась.
— А раньше как было?
— Извините. Раньше для галочки.
— А сейчас для кого?
Олег переложил ключ из правого кармана в левый, кажется, впервые за тридцать девять лет. Постоял. И крышку за собой в тот раз не опустил.
