— Денег больше не дам. Всё. Точка.
Тамара Николаевна поставила кружку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. Сын стоял в дверях кухни, мял в руках кепку. Тридцать семь лет, а всё как мальчишка — глаза в пол, плечи опущены.
— Мам, ну ты послушай…
— Я слушаю уже двадцать лет. Надоело слушать, Серёжа.
Она отвернулась к окну. За стеклом — серый двор, мокрый асфальт, соседская «девятка» с помятым крылом. Всё как всегда. Только вот у неё самой холодильник пустой, а пенсия — восемь с половиной тысяч. Из которых три она снова отдала сыну в прошлый вторник.
— Мам, там Катя с детьми, ну ты же понимаешь…
— Катя пусть идёт работать. Руки-ноги есть.
— Она с тремя детьми сидит!
— Я с тобой одна сидела и работала! На заводе! По две смены! И никто мне денег не носил!
Серёжа зашёл на кухню, сел на табурет. Положил кепку на колени, стал крутить козырёк. Привычка с детства — когда врёт или чего-то хочет, всегда крутит что-нибудь в руках.
— Мам, мне только до пятнадцатого. Зарплату задержали, честно.
— В прошлый раз тоже задержали. И в позапрошлый.
— Ну так сейчас везде так!
— Везде. — Она повернулась к нему. — А вот Лёня Сафонов, сосед мой, слесарем работает, никогда зарплату не задерживают. Потому что работает там, где платят, а не там, где удобно.
Серёжа поморщился.
— Лёня Сафонов — это пример?
— А что не так?
— Мам, он пьёт.
— Зато детей не объедает.
Сын встал. Прошёлся по кухне, встал у холодильника, открыл — закрыл. Достал с полки початую пачку печенья, положил обратно.
— Не трогай. Это моё на неделю.
— Мам…
— Серёжа. — Голос у неё стал тихий, но твёрдый, как гвоздь в стену. — Я тебе скажу одну вещь, и ты её запомни. У меня восемь тысяч пятьсот рублей пенсия. Коммуналка — три двести. Лекарства — тысяча триста. Считай сам, что остаётся.
Он не считал. Смотрел в окно.
— Три тысячи на еду, — сама сказала она. — Вот и всё моё богатство. Из которых три недели назад я тебе дала пять тысяч. Где я их взяла — не спрашивай.
— Где?
— Не ела три дня нормально. Вот где.
Серёжа наконец посмотрел на неё.
— Мам, ты чего, правда?
— Правда. — Она взяла кружку. — Кашей обходилась. Благо крупа была.
Он молчал. В кухне тихо — только капает кран, который она который год просит починить.
— Ты бы кран починил хоть, — сказала она.
— Починю.
— Угу. Как зарплату дадут.
— Мам, ну зачем ты так…
— Как — так? Правду говорю. Ты ко мне за деньгами приходишь, а кран вон уже год капает. Слесаря вызвать — восемьсот рублей. Где мне их взять?
Серёжа опять сел. Положил кепку на стол, потёр лицо руками.
— Ладно. Я починю. На следующей неделе.
— На следующей неделе ты опять придёшь за деньгами.
— Мам!
— Что — мам? Я тебя знаю тридцать семь лет, Серёжа. Как облупленного знаю.
Он смотрел на неё — обиженно, по-детски. И она вдруг увидела его маленьким — лет семи, когда разбил соседскую теплицу мячом и прибежал домой, и вот так же смотрел: виноватый и ждущий, что она всё решит. Она тогда пошла к соседям, извинилась, заплатила. Своими деньгами.
Всё то же самое. Только теперь ему тридцать семь.
— Сколько тебе надо? — спросила она.
И сама себя возненавидела за этот вопрос.
— Две тысячи, — сказал он быстро. Слишком быстро.
Тамара Николаевна поняла — готовился. Пока ехал в автобусе, пока шёл от остановки, уже знал, что скажет. И сумму выбрал аккуратно — не пять, не три, а две. Чтоб не так жалко отказывать.
— Две тысячи, — повторила она. — А до этого пять. Итого семь за месяц.
— Ну мам…
— Молчи. Дай посчитаю.
Она открыла ящик стола. Там лежал конверт — мятый, с надписью карандашом «на зубы». Копила полгода. Откладывала по двести-триста рублей, когда получалось. Зуб справа давно ныл, но к врачу — только платно, в районной очереди на три месяца вперёд.
Достала конверт, заглянула. Пересчитала.
Тысяча восемьсот.
— Вот, — сказала она и положила конверт на стол. — Это всё, что у меня есть.
Серёжа уставился на конверт.
— Мам, это же…
— Это на зуб откладывала. Полгода.
— Так я верну, я же говорю…
— Серёжа. — Она накрыла конверт ладонью. — Ты мне скажи честно. Катя знает, что ты ко мне ходишь?
Он помолчал. Козырёк кепки опять пошёл по кругу.
— Знает, — сказал наконец.
— И что говорит?
Пауза стала длиннее.
— Говорит — езди.
Тамара Николаевна убрала руку с конверта. Встала, подошла к окну. За стеклом голубь сел на карниз, посмотрел на неё одним глазом и улетел.
— Значит, она знает, что я без зубного хожу, и говорит — езди.
— Мам, она не думает об этом…
— А ты думаешь?
Он не ответил.
Она взяла конверт и убрала обратно в ящик.
Телефон на столе зазвонил. Серёжа глянул на экран — и лицо у него стало другим. Плоским каким-то.
— Катя, — сказал он, не беря трубку.
— Ответь.
— Мам…
— Ответь, говорю.
Он взял.
— Да. Да, я у мамы. — Пауза. — Ну я же говорю, разговариваем. — Ещё пауза, длиннее. — Катя, подожди…
Тамара Николаевна слышала — из трубки голос невестки, быстрый, напористый. Слов не разобрать, но тон понятен без слов. Серёжа сидел, слушал, кивал в пустоту.
— Хорошо. Да. Скоро. — И отключился.
— Торопит? — спросила Тамара Николаевна.
— Там Мишка температурит.
— Внук?
— Ну да.
Она помолчала. Мишке шесть лет. Рыжий, смешной, приезжал к ней летом — носился по квартире, уронил её любимую чашку с незабудками, расплакался так искренне, что она сама чуть не заплакала. Склеили вместе, теперь чашка стоит на полке — с трещиной, но стоит.
— Что с температурой?
— Тридцать восемь. Катя говорит, третий день уже.
— К врачу водили?
— Вчера были. Сказали — вирус, само пройдёт.
— А лекарства?
Серёжа опустил глаза.
— Вот. — Он достал телефон, показал фото рецепта. — Вот что выписали. Это… дорогое.
Тамара Николаевна взяла телефон, прищурилась. Без очков — не разобрать, взяла очки с подоконника. Прочитала. Два препарата. Один — триста рублей, другой — тысяча сто.
— Тысяча четыреста, — сказала она.
— Ну вот. Плюс хлеба купить, молока… Катя говорит, дома совсем пусто.
— А зарплата когда?
— Обещают пятнадцатого.
— Сегодня восьмое.
— Я знаю, мам.
Она положила телефон на стол. Посмотрела на сына — на его поношенную куртку, на кроссовки, у которых подошва начинала отходить с носка. На руки — рабочие, в мозолях, но сейчас беспомощно лежащие на коленях.
— Серёжа, — сказала она медленно. — Ты мне объясни одну вещь. Вот вы втроём, четверо с Мишкой… Куда деньги уходят? Ты работаешь, Катя — пособие получает. Куда?
— Мам, ну ты не знаешь, как сейчас всё дорого…
— Я не знаю?! — Она даже привстала. — Я каждый рубль считаю, а ты мне говоришь — не знаешь?
— Ну у вас тут одна, а у нас четверо…
— Серёжа. — Голос её стал совсем тихим. Так она говорила только когда по-настоящему злилась. — Ты мне не крути. Я в прошлом месяце пять тысяч дала. В позапрошлом — три. За полгода — считала — двадцать с лишним тысяч. Это две с половиной моих пенсии. Куда они ушли?
Он молчал. За окном опять закапало — не с неба, с крыши. Весна делала что хотела.
— Катя купила кое-что для дома, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Ну, шторы там… диван старый совсем был…
— Шторы, — повторила Тамара Николаевна.
— Ну мам…
— Шторы на мои деньги. Пока я кашей питалась. — Она встала, пошла к раковине, стала мыть кружку, которая и так была чистая. — Значит так, Серёжа. Сейчас я дам тебе на лекарства для Мишки. Тысячу четыреста. Вот эти деньги — последние. Больше — нет. Совсем нет. Хоть что случись.
Он поднял голову.
— Мам…
— Я сказала.
Она полезла в ящик за конвертом — и тут снова зазвонил телефон. Только теперь её. Незнакомый номер.
— Алло?
— Тамара Николаевна? — Женский голос, деловой. — Это Светлана из управляющей компании. По поводу вашей квартиры.
— Какой квартиры?
— Ну как же. Вы же собственник квартиры на Садовой, семнадцать?
— Да, я.
— Нам поступило заявление на приватизацию доли. От вашего сына, Сергея Владимировича. Он подал документы три недели назад. Вы в курсе?
Тамара Николаевна не сразу поняла, что произошло. Просто стояла с трубкой у уха, смотрела на сына — а он смотрел в стол. И кепку больше не крутил. Просто держал, двумя руками, крепко.
— Повторите, — сказала она в трубку.
— Ваш сын подал заявление на выделение доли в квартире. По закону вы должны подтвердить своё согласие лично. Мы вам уже две недели пишем, вы не отвечали…
— Хорошо. Я перезвоню.
Она отключилась. Положила телефон на стол. Медленно.
В кухне стало совсем тихо. Только кран — кап, кап, кап.
— Серёжа.
Он не поднял голову.
— Серёжа, посмотри на меня.
Поднял. Глаза — виноватые. Но не удивлённые. Значит, знал, что она узнает. Просто думал — попозже.
— Это что было? — спросила она.
— Мам, я хотел объяснить…
— Это что было, я спрашиваю.
— Ну… Катя говорит, надо оформить. Что если что случится с тобой, то мы… ну, что квартира…
— Что квартира останется вам. — Она сама договорила.
— Мам, это же логично! Ты же мне её всё равно оставишь, ты же сама говорила!
— Говорила. — Она кивнула. — Говорила. Только не говорила — пока живая. Пока здесь сижу, пока кашей питаюсь, пока на зуб коплю — ты уже документы подаёшь. Втихаря. Три недели назад. Как раз тогда, когда я тебе пять тысяч дала.
— Мам, это не связано!
— Не кричи. — Она подняла руку. — Не кричи у меня на кухне.
Он замолчал.
Тамара Николаевна взяла со стола очки, сложила, положила в футляр. Медленно, аккуратно. Застегнула. Поставила на подоконник.
— Значит, Катя говорит, — произнесла она наконец.
— Мам, Катя просто думает о будущем…
— О своём будущем. Не о твоём. О своём.
— Ну что ты делишь…
— Серёжа. — Она посмотрела на него прямо, без злости, и это было страшнее злости. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Ты не спросил. Ты пришёл ко мне за деньгами, взял — и молчал. Три недели ходил сюда, чай пил, печенье трогал, жаловался на зарплату — и молчал. Это как называется?
— Мам, я боялся, что ты откажешь…
— Правильно боялся.
— Но ведь всё равно же моё будет!
— Ничего не будет твоим. — Она встала, одёрнула фартук. — Пока я живая — это мой дом. Мой. Я в нём тридцать лет прожила, обои клеила, полы красила, за ЖКХ платила. Одна. Понял?
— Мам…
— И вот что. — Она подошла к ящику, достала конверт. Положила на стол перед ним. — Вот тысяча восемьсот. Это на лекарства Мишке. Возьми и купи. Это внук мой, он ни при чём. А ты — иди. И скажи своей Кате: заявление пусть отзовёт. Сегодня. Иначе я сама пойду в управляющую компанию и скажу, что ты документы подал без моего ведома. Поняла она или нет — это уже её дело.
Серёжа смотрел на конверт.
— Мам, ну нельзя же так…
— Можно. Бери деньги и иди лечи ребёнка.
Он взял конверт. Встал. Надел кепку — впервые за весь разговор надел, как будто собрался, закрылся.
— Я позвоню, — сказал он у двери.
— Позвони, когда заявление отзовут.
Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, тихо. И это почему-то было хуже, чем если бы хлопнул.
Она простояла у двери минуты три. Слушала, как гудит лифт, как хлопает внизу подъездная дверь. Потом пошла на кухню, села на табурет — на тот самый, где сидел Серёжа, — и уставилась в стол.
Клеёнка в мелкий цветочек. Купила её лет восемь назад на рынке, за сто двадцать рублей. До сих пор целая.
Кран капал.
Она встала, взяла тряпку, подложила под кран. Капли стали падать беззвучно.
Открыла холодильник. Пачка масла, яйца — четыре штуки, кефир. На нижней полке — кастрюлька с гречкой, сварила вчера. Закрыла.
Достала телефон, нашла номер управляющей компании — тот, с которого звонили. Набрала.
— Светлана? Это Тамара Николаевна, вы мне звонили. По поводу заявления на долю. Я не давала согласия. Запишите, пожалуйста.
— Записала. Значит, вы отказываете?
— Отказываю.
— Хорошо, мы аннулируем. Но вам лучше подъехать лично и написать заявление об отказе. Для надёжности.
— Приеду в пятницу.
— Договорились.
Она положила телефон. Налила воды, выпила стакан стоя, прямо у раковины.
Потом достала из ящика тетрадку — старую, в клетку, куда записывала расходы. Нашла последнюю страницу, взяла ручку. Написала:
Серёже — за полгода — 21 400 рублей.
Подчеркнула. Закрыла тетрадку.
В пятницу она поехала в управляющую компанию. Написала отказ. На обратном пути зашла в стоматологию — не в платную, в районную. Записалась на приём. Очередь — через месяц. Ну и ладно. Подождёт.
Дома заварила чай, достала печенье — то самое, которое Серёжа трогал. Откусила, стала смотреть в окно.
Телефон молчал три дня.
На четвёртый пришло сообщение от Серёжи: Мишка выздоровел. Спасибо за деньги.
Про заявление — ни слова.
Она читала сообщение долго. Потом написала одно слово: Хорошо.
Отложила телефон. Допила чай. За окном соседские дети гоняли мяч — кричали, смеялись, кто-то упал и заревел, и тут же снова засмеялся.
Она взяла тетрадку, открыла на новой странице. Вверху написала крупно: Апрель.
И больше пока ничего.
