Егор Иванович прожил у реки семьдесят два года. Родился в этом доме, в этой деревне, на этом берегу. Мать рожала его прямо здесь — бабка-повитуха приняла, пуповину перевязала суровой ниткой. Отец тогда был на сплаве, пришёл через три дня, заглянул в люльку и сказал: «Ничего. Крепкий. Выживет».
И выжил. И всю жизнь — при реке.
Мальчишкой бегал на берег с удочкой. В армии служил в понтонных войсках — мосты наводил, переправы. После армии двадцать лет отработал бакенщиком: следил за створными знаками, менял лампы в фонарях, зимой рубил лёд вокруг опор. Река для него была — раскрытая книга. Он знал каждый перекат, каждую яму, каждую корягу на дне. Знал, где вода в половодье пойдёт влево, а где — вправо. Знал, когда она шепчет, когда бормочет, а когда — молчит. А когда молчит — это самое страшное.
Дом его стоял на низком берегу. Старый, рубленый, ещё дедовский. Стены — лиственница, фундамент — валуны. Каждую весну вода подступала к крыльцу, лизала ступени, оставляла мусор на огороде. Но внутрь не заходила. Егор Иванович каждый год после паводка поправлял забор, подсыпал землю, менял подгнившие доски. И говорил: «Река меня любит. И я её люблю. Мы с ней договорились».
Жена его, Татьяна, умерла восемь лет назад. Рак. Сгорела за полгода. Егор Иванович за эти полгода поседел до белизны. Детей не было — не дал Бог. И остался он один. С рекой. С лодкой. С собакой — старым дворнягой по кличке Дым.
Лодку свою, «Казанку» с мотором «Ветерок», он берёг как зеницу ока. Каждую весну красил, каждый месяц проверял мотор. Дым тоже лодку уважал — сидел на носу, вытянув морду, будто капитанский помощник.
В том году весна пришла поздно. В апреле ещё лежал снег, в мае ударило тепло — и сразу за три дня всё растаяло. А потом пошли дожди. Лило неделю, две. Река поднялась быстро — быстрее, чем когда-либо на памяти Егора Ивановича.
Из администрации района пришло предупреждение: «Возможен паводок выше критической отметки. Рекомендована эвакуация». Приехала машина с громкоговорителем, покаталась по деревне, покричала — и уехала. Кто-то уехал к родне в райцентр. Кто-то остался.
Егор Иванович остался.
— Куда я поеду? — говорил он Дыму. — У меня дом, хозяйство, лодка. Да и кому я там нужен?
Дым вилял хвостом.
Вода подступала медленно, но неотвратимо. В понедельник — подошла к калитке. Во вторник — залила огород. В среду — лизнула первую ступень крыльца.
Егор Иванович перенёс всё ценное на чердак: фотографии, документы, Танину шкатулку с украшениями, икону Казанской Божьей Матери, которой ещё бабушка его благословила. Мотор от лодки проверил трижды. Бензин залил под горловину. И стал ждать.
Ночь с четверга на пятницу была тихая. Без дождя. Без ветра. Луна стояла над рекой — огромная, мутная, будто набухшая водой. Егор Иванович спал одетым, в сапогах. Проснулся — оттого что Дым заскулил.
Опустил ноги с кровати. Плеск. Вода в доме. Холодная, чёрная, апрельская.
— Ну, началось, — сказал он спокойно.
Взял фонарь, вышел на крыльцо. Лодка была привязана тут же, у перил. Мотор завёлся с третьего рывка.
И тут он услышал крик.
Кричали слева, от соседей. Баба Зина. Зинаида Павловна — восемьдесят один год, вдова бывшего председателя колхоза. Жила одна, ходила с палочкой. Егор Иванович завёл мотор и погнал к её дому.
Вода поднялась уже на метр. Дом бабы Зины стоял по окна в воде. Сама она сидела на подоконнике — ноги поджаты, в одной руке палка, в другой — узелок с какими-то вещами. Губы дрожали.
— Егор! Господи! Я думала — всё!
— Спокойно, Зинаида Павловна. Руку давайте.
Она протянула руку — сухую, лёгкую, птичью. Егор Иванович подхватил её, перенёс в лодку, усадил на среднюю скамейку. Дым лизнул ей руку.
— Сидите тихо. Сейчас ещё люди есть.
Развернул лодку — и пошёл вдоль улицы. Вернее, там, где была улица. Теперь — река. Дома стояли как острова. Из окон торчали ветки, доски, чьи-то вещи. Вода несла мусор: щепки, пластиковые бутылки, старую автомобильную шину, чью-то дверь, сорванную с петель.
Следующими были Петровы. Сергей и Марина. Он — плотник, она — продавщица в сельском магазине. Двое детей: Алёша, восемь лет, и Катя, пять. Дом у них был повыше, на пригорке, но и туда вода добралась.
Сергей стоял на крыше сарая с детьми на руках. Марина — рядом, бледная, на седьмом месяце беременности.
— Егор Иваныч! Слава Богу!
— Детей давай!
Он принимал их по одному: сначала Катю — та плакала, цеплялась за отца, не хотела отпускать, но Егор Иванович говорил ровным, спокойным голосом: «Тихо, девочка, тихо, сейчас к маме поедем». Потом Алёшу — тот, наоборот, держался храбро, сжав губы. Потом Марину — ей помогал Сергей, а Егор Иванович принимал в лодку, боясь, как бы она не поскользнулась. Последним прыгнул сам Сергей — лодка качнулась, зачерпнула бортом, но выровнялась.
— Все?
— Все.
— Тогда на бугор, к школе. Там сухо пока.
Школа стояла на высоком месте, у старой церкви. Там уже горел свет — кто-то из жителей успел включить генератор. Егор Иванович высадил Петровых и бабу Зину, развернулся — и снова в темноту.
Вера Степановна, учительница начальных классов, жила с матерью-старушкой. Ей самой — пятьдесят шесть, матери — семьдесят девять, ходила с трудом. Когда Егор Иванович подошёл, Вера Степановна по грудь стояла в ледяной воде, держа мать на руках. Как она её подняла — худенькая, сухонькая учительница, весившая от силы пятьдесят килограммов, — непонятно. Мать её, Тамара Павловна, была крупной женщиной.
— Вера, ты как?
— Ни-че-го, — выдохнула она, стуча зубами. — Маму… маму возьмите…
Егор Иванович принял старушку — тяжело, надсадив спину. Потом втащил Веру. Обе мокрые насквозь, с посиневшими губами. Он отдал им свой брезентовый плащ — один на двоих, но хоть что-то.
— К школе, там печка есть. Согреетесь.
Повёз.
Потом был Николай. Шестьдесят пять лет, инвалид — нога не гнётся после аварии на лесопилке. Жил на отшибе, у самого леса. Дом его уже почти скрылся под водой, одна крыша торчала. Сам сидел на коньке, обхватив печную трубу.
— Держись, Коля! — крикнул Егор Иванович.
— Держусь! Только давай скорее — труба шатается!
Трубу действительно качало течением. Егор Иванович подвёл лодку вплотную, упёрся веслом в стропила. Николай сполз по скату крыши — нога не слушалась, он почти упал в воду, но Егор Иванович перехватил его за ворот, дёрнул на себя. Оба повалились в лодку. Дым залаял.
— Цел?
— Кажется… — Николай держался за больную ногу. — Спасибо, Егор. Если б не ты…
— Потом. Сейчас ещё посмотрю, нет ли кого.
Он обошёл всю деревню. Всех, кого можно было спасти, — спас. Восемь человек: баба Зина, Сергей с Мариной, Алёша с Катей, Вера Степановна с Тамарой Павловной, Николай. Все — в школе, на сухом месте. Печка горела. Кто-то кипятил чай. Кто-то плакал. Кто-то молился.
И только тогда, под утро, Егор Иванович развернул лодку к своему дому.
Дома не было.
Там, где стояла лиственничная изба, — только тёмная вода, бегущая быстро, с водоворотами. Крыша, сорванная течением, плыла по реке метрах в пятидесяти ниже по течению — медленно, словно нехотя. Несколько досок, кусок забора, старая яблоня, ещё цеплявшаяся корнями за дно, — всё, что осталось.
Егор Иванович заглушил мотор. Тишина. Только вода шумит — сильно, мощно, как зверь.
Он сидел в лодке и смотрел. Дым сидел рядом. Дым не скулил — просто смотрел туда же, куда хозяин.
На чердаке остались фотографии. Танина шкатулка. Икона Казанской Божьей Матери. Всё, что он поднял, спасая от воды, — вода забрала вместе с домом.
Он сидел долго. Минут двадцать. Может, полчаса. Потом завёл мотор — и пошёл к школе.
Когда он поднялся на крыльцо школы, разговоры стихли. Все смотрели на него. Мокрого. Седого. С чёрными от усталости глазами. И все понимали.
Баба Зина заплакала первой.
— Егорушка… дом-то твой…
— Дома нет, — сказал он ровно. — Но лодка цела. И я цел. И вы. Чего ещё надо?
Марина, беременная, прижимая к себе Катю, подошла к нему, обняла — молча, крепко, по-деревенски, без слов.
Сергей смотрел в пол. У него дрожали руки — плотницкие, сильные. Он не знал, куда их деть.
— Егор Иваныч… ты всех нас вытащил. Всех. А сам…
— А что сам? Я — человек. Вы — тоже люди.
Вера Степановна, учительница, подошла и села рядом на лавку.
— Я знаю, что вы чувствуете, — сказала она тихо. — Когда маму несла — думала, не донесу. А потом думаю: нет, донесу. Потому что нельзя иначе. Вы так же.
Егор Иванович кивнул. Достал из кармана мокрый платок, вытер лицо.
— Таню вспомнил, — сказал он. — Она мне перед смертью сказала: «Ты, Егор, добрый. Просто жизнь тебя не сильно била. А когда ударит — смотри, не сломайся». Вот я и не сломался.
К рассвету пришёл катер спасателей из райцентра. Всех восьмерых погрузили, повезли в пункт временного размещения. Егор Иванович ехать отказался.
— У меня лодка. Я сам.
— Дом-то у вас… — начал спасатель.
— Знаю. Разберусь.
Три дня он жил в школе. Дым — с ним. Спал на лавке, укрывшись тем же брезентовым плащом. Ел, что приносили: хлеб, консервы, чай.
А на четвёртый день, когда вода начала спадать, к школе подошли люди. Вся деревня. Те, кто уцелел. Сергей с топором на плече. Николай, прихрамывая, с костылём. Вера Степановна с термосом чая. Марина с детьми — они несли пироги. Баба Зина — с иконкой, которую успела схватить в последний момент, ту самую, Казанскую. Она протянула её Егору Ивановичу.
— Это не твоя, — сказала она. — Твоя уплыла. Но эта — тоже Богородица. Пусть у тебя будет.
Егор Иванович взял иконку. Посмотрел. Перекрестился.
— Спасибо.
Сергей кашлянул.
— Егор Иванович. Мы тут посовещались. Строить тебе дом будем. Всей деревней. Ты нас вытащил — мы тебя вытащим.
И заплакал. Высокий, крепкий мужик, плотник, двумя руками гнущий подкову, — заплакал.
Егор Иванович подошёл к нему, положил руку на плечо.
— Не плачь, Серёжа. Дом — дело наживное. Людей не наживёшь. А люди у нас — живые. Все до одного.
Строили всё лето.
Фундамент заложили на высоком месте — теперь вода не достанет. Стены — сосна, крыша — металлочерепица. Окна пластиковые, печка новая. Сергей руководил стройкой. Николай, хоть и хромой, плёл корзины для нового дома. Женщины готовили еду на всех строителей. Алёша с Катей таскали гвозди.
В августе дом был готов. Небольшой, но крепкий. С крыльцом, с верандой, с видом на реку.
И в тот день, когда Егор Иванович вошёл в новый дом, на пороге его встретили все. Те самые восемь. И ещё — Марина с новорождённым. Родила в июле, мальчика. Назвали Егором.
Егор Иванович взял младенца на руки. Маленький, красный, пищал.
— Тёзка, значит, — сказал он. И улыбнулся впервые за долгое время.
— Значит, — ответил Сергей.
Дым подошёл, обнюхал младенца и завилял хвостом.
Вечером Егор Иванович сидел на новом крыльце. Смотрел на реку. Река вернулась в берега — спокойная, тихая, будто и не было ничего. Где-то в сумерках кричала ночная птица.
Подошла баба Зина, присела рядом.
— О чём думаешь, Егор?
— О реке. Обманула она меня. Мы с ней договорились — а она дом забрала.
— Может, и не обманула. Может, просто напомнила: дом — не главное.
Егор Иванович помолчал.
— Главное — люди. Я всегда это знал. А теперь — вот здесь, — он прижал ладонь к груди, — почувствовал.
