Надежда Константиновна покачала скромной седой укладкой:
— Седьмого октября я никак не могу, Володенька. Тем более утром. У меня шугаринг в девять.
— Was ist das шугаринг? — наморщил лоб Ленин. — Коммунистическая ячейка Норвегии? Пятый Интернационал?
Крупская улыбнулась:
— Ты трудоголик-идеалист, дорогой. Отдохнуть тебе надо. Шугаринг — это персидская эпиляция. Удаление волос при помощи сахара.
Ленин отложил в сторону бутерброд с икрой:
— Какая странная альтернатива обычной бритве. Интересный народ — персы. Волевой. Изобретательный. Целеустремлённый. За такими людьми будущее. Сахаром бреются. Надо же.
Владимир Ильич задумался:
— Впрочем, я всегда говорил, что внешняя ухоженность и мировая революция совершенно совместимы. Пролетарские женщины откровенно пренебрегают этим аспектом. А жаль.
Надежда Константиновна грустно кивнула и подлила в тарелку мужа половник ароматных похмельных щей из изящной супницы под гжель. При этом золотое кольцо на её безымянном пальце таинственно блеснуло крупным рубином:
— Не все могут позволить себе такие процедуры, мой друг. Бедность. У нынешних женщин совсем нет денег. Да и времени тоже. От станка к колыбели. От плуга к плите. Мартены не ждут. Время бабам лить чугун.
— Это, по меньшей мере, странно, — Ленин поднёс ложку ко рту и замер, — мы повсеместно декларируем экспроприацию и качественное раскулачивание. Куда все деньги деваются, убей, не пойму. Мистика.
— Ешь, ешь, — погладила Ильича по голове Крупская, — щи остынут. И очень тебя прошу, зайди на обратном пути к Либерману. Я заказала тебе дюжину костюмов и набор кепок, а ты уже два раза пропускаешь примерку.
Покончив со щами, Владимир Ильич буднично поинтересовался:
— Что у тебя на второе, душа моя?
Крупская славно захлопотала:
— Шницель, Володенька.
— Венский, надеюсь?
— Jawohl, meineLiebe.
Ленин удовлетворённо кивнул:
— Венский — это вполне кошерно, Наденька. Правильный шницель, он словно белужья икра. В таких изысках вечный бунт. Общественный вызов. Однако же культура потребления такого деликатного продукта суть не подвластна рабоче-крестьянскому вкусу. А значит, важна крайняя умеренность и даже полное воздержание в массах. Для народа полезно просо. Ячмень, чечевица, булгур в шаббат. Пряники.
Надежда Константиновна смотрела на мужа с неподдельным восхищением:
— Однажды тебя увековечат, Володенька. Однажды увековечат.
— Поди знай. — загадочно ответит вождь и жадно вгрызся в сочное мясо.
twee
Ленин по-хозяйски поглаживал здоровенный ствол орудия. Аврора только встала в доки Франко-русского завода в Петрограде на капитальный ремонт, и вождь пролетариата не мог упустить шанса проверить всё лично.
— Вот это мощь! Какой калибр! — восхищённо верещал Владимир Ильич. — Миш, а можно я жахну? Хотя бы холостым.
Капитан первого ранга Михаил Ильич Никольский только отмахнулся:
— Да ты что, Вов. Мы же в доке. Тут такая акустика, что от вибрации весь боекомплект сдетонирует. От нас только пыль останется, натурально.
— Революционная пыль, заметь. — многозначительно поднял палец Ленин.
— Фу! — брезгливо поморщился Никольский. — Ты зачем палец поднял?
— А что?
— Это палец матроса Чижова. Мы его с момента отсечения не трогаем.
Владимир Ильич искренне заинтересовался, но палец не выбросил. Так и держал его многозначительно поднятым вверх:
— Чижов сифа?
— С чего ты взял?
— А фигли такая странная неприкасаемость?
— Ввиду отсутствия соответствующих прав. Матрос Чижов сам себе его отрезал. Не перенёс позора.
Ленин был явно впечатлён:
— Так он Якудза?
Никольский кивнул:
— Естественно. Мы все тут Якудзы.
Вождь нахмурился:
— После Цусимы, надо полагать? Я так и знал, что там не всё гладко прошло.
— あなたは狂っていますか？— покачал головой капитан Авроры. — Еле ноги унесли.
Владимир Ильич задумался:
— На мой взгляд, влияние восточных культур на российские умы только усилится со временем.
— Думаешь?
— А тут и думать нечего, Миш. Ты ролл с угрём пробовал?
— Унагимаки?
— はい.
— Разумеется.
— А еда, то бишь пища — это на самом деле колоссальный агрессивно-этнический фактор, дружище. Не успеем оглянуться, и наши потомки того и гляди начнут зачитываться каким ни будь Муракамой или Кавабатой. А давление японских субкультур на неокрепшие умы молодёжи? Это же вообще пучина хаоса. Культ самоубийства. Каллиграфия. Мисо-суп. Хентай, да и только.
Никольский пожал плечами:
— Думаешь, революция лучше, чем Укиё-э?
— Определённо.
— А по мне, так лучше уж пожизненная приверженность мафиозному клану Сумиёси-кай.
— Ты сумиёси, что ли? — передразнил его Ленин. — Слышал бы тебя, достопочтенный Харукити Ямагути. Тут одним пальцем не отделаться. Такое бесчестие — хоть брюхо вспарывай. Я палец уношу с собой. Мне рассмотреть его охота.
— Но там инфекциям нет счёта!
— А я не вижу ни одной.
Капитан Авроры посмотрел на растворяющееся в водах Невы бронзовое солнце:
— Всё равно не понимаю я этой твоей пролетарской волокиты. И Энгельсу с Марксом не доверяю. Немцы же, Володь! Ну как ты можешь в принципе европейцам доверять? Срамота же!
— Объединение общей идеей есть основа массового мышления в независимости от национальной…
— У них свои идеи на уме. — перебил его Никольский. — Вот помяни моё слово, Вов. В последний момент они не просто дрогнут, но и санкции против нас введут. Так что я против.
— Чую, быть беде. — зло и хитро прищурился вождь. — Как знаешь, Мишенька. Сам меркуй. 頑張って！ — сухо бросил Ленин и быстро сошёл по трапу на пирс. И удалился, не оглядываясь.
Капитан Авроры тревожно смотрел ему вослед. Жить офицеру оставалось два месяца.
******
drie
На палубе крейсера Аврора творился сущий кавардак. Подвыпившая матросня нахально окружила офицеров, которые, безусловно, были в математическом меньшинстве. Капитана брали на голос и характер, но офицер был не робкой дюжины:
— Господа! Прошу вас, не все сразу. Прекратите балаган! И пусть говорит кто-то один.
Откуда-то из толпы раздался грубый пьяный голос:
— Все господа легли на курс Петроград — Константинополь. Кругом товарищи, контра.
Капитан первого ранга Никольский обернулся на голос:
— Как ваша фамилия, товарищ?
— Клим.
— А допустим, имя?
— Чугункин.
Никольский словно что-то вспоминал:
— Клим? Клим Чугункин? Чёрт побери, что-то до боли знакомое. Вы плохо кончите, Чугункин. На лицо очевидное влияние Каутского.
Матрос оскалился:
— Не бзди, вашбродь. Уж точно не сдохну, как собака.
— Ну-ну. — почему-то улыбнулся Никольский. — Так чего же вы, товарищи, в итоге от меня хотите?
На передний план вышел старшина первой статьи Матвей Желдызов:
— Если женщина раба, не будет и нам свободы! Избирательные права женщинам! Даёшь баб в политику!
Никольский продолжал улыбаться:
— Вот! Вот это правильно, Желдызов. А главное — очень вовремя и к месту.
Товарищи матросы зашикали на старшину, и тот ретировался с переднего плана не солоно хлебавши. Никольский, словно предчувствуя беду, закурил:
— Какие будут ещё пожелания, товарищи? Только прежде чем складывать буквы в слова, прошу вас минимально озадачиться смыслом. Дабы избежать фатально абсурдных эскапад в стиле старшины Желдызова.
Из-за спины Никольского раздался голос машиниста крейсера Николая Брагина:
— Встань под красные пролетарские знамёна, сволочь!
Капитан Авроры даже глазом не моргнул:
— Встать под красное знамя? Имеется ввиду фактическое географическое перемещение по указанным координатам? Мне следует встать и немного постоять под алым стягом? Уважить кровавую хоругвь? Просто признать бордовый штандарт? Отдать должное постыдной орифламме? Благоговейно застыть пред рубиновым босеаном?
Никольский с улыбкой обернулся, но в это время грянул выстрел, и офицер рухнул замертво. По доку раскатилось тревожное эхо. На палубе воцарилась тишина.
Матрос Чижов по прозвищу «чиж четыре пальца» постучал забинтованной рукой по голове стрелявшего Брагина:
— Ты что наделал, ди… Ди… Ди…
— Слова «дегенерат» и «дебил» пишутся и произносятся через букву «е». — уловив направление мысли матроса Чижова, подсказал лейтенант Эриксон.
— Ты что наделал, долбоёб! — пошёл альтернативным путём Чижов. — Кто же теперь сдвинет с места это корыто? Мы же даже от пирса не отчалим!
Растерянный Брагин многосмысленно пожал плечами:
— А хрен ли?
— Нет-нет, товарищ матрос, — снова вмешался Эриксон, — так не пойдёт. Сказать просто «а хрен ли» — значит заведомо принять безальтернативную концепцию бессмысленности. Нужна смысловая и личностная привязка, товарищ Брагин. Понимаете?
— Ни хрена.
— Ну, задайте себе вопрос. А хрен ли кто?
Брагин и остальные матросы задумались. Спустя минуту Брагин ответил:
— А хрен ли он.
— Вот. Умница. Он. Теперь задайте себе другой вопрос. А хрен ли он что? Хрен ли он, начисто выбритая офицерская шкура, настолько, сука, образован, что знает как минимум несколько синонимов слова флаг?
Брагин передёрнул затвор винтовки. Однако Чижов снова замахал забинтованной рукой:
— Ну, хватит, Коля, палить понапрасну. Упомянутая кровавая хоругвь и меня, конечно, сильно из равновесия выводит. Хрен знает, что это такое. Но Эриксона валить ещё очень рано. Пусть принимает командование и выводит посудину в Финский залив.
— Честь имею! — щёлкнул каблуками лейтенант Эриксон и твёрдым офицерским шагом ушёл на капитанский мостик.
Через некоторое время из громкоговорителя раздался его чёткий командный голос:
— По местам стоять! С якоря сниматься! Команде встать по правому и левому борту! Боцман, раздайте матросам вёсла! Ну, навались, братцы!
