— Оленька, родненькая, на улицу меня выгонят! С чемоданом, как собаку бездомную!
Полина Ивановна стояла на пороге в пальто, накинутом на плечи, и прижимала к груди сумочку, будто там лежали последние документы на всю её жизнь. Глаза красные, платочек мокрый, а голос такой, что соседка с пятого этажа наверняка уже припала к глазку.
— Здравствуйте, Полина Ивановна, — сказала Ольга. — Проходите. Вы бы хоть позвонили, я бы пирог поставила.
— Какой пирог, милая! Мне кусок в горло не лезет! — свекровь шагнула в прихожую, и следом, оттеснив её плечом, вплыла Диана.
Золовка была в светлой шубке, с тяжёлой сумкой на локте и с таким лицом, будто это Ольга должна ей, а не наоборот. Она не поздоровалась. Окинула взглядом прихожую, новые обои, которые Ольга клеила сама, и сухо спросила:
— Витька дома?
— Дома. Телевизор смотрит.
— Вот и хорошо. Нам разговор общий нужен. Семейный.
Ольга молча повесила шубку на крючок, потом пальто свекрови, аккуратно, на плечики. Руки делали привычное дело, а в голове уже щёлкал счётчик. Она работала старшим бухгалтером двадцать два года и знала одно правило. Когда к тебе без звонка приходят люди с мокрыми платочками, значит, пришли за деньгами.
Виктор вышел из комнаты в растянутой домашней футболке, увидел мать с сестрой и сделал лицо школьника, которого вызвали к директору.
— Мам? Диан? Вы чего это… Случилось что?
— Случилось, Витенька, — Полина Ивановна опустилась на табуретку в прихожей, потому что идти дальше у неё, по её словам, не было сил. — Такое случилось, что и сказать нельзя.
— Так и не говорите, — тихо заметила Ольга. — Пойдёмте на кухню, чай выпьем.
Свекровь метнула в неё острый взгляд, но тут же снова закатила глаза и позволила сыну вести себя под руку, будто несли её с поля боя.
Вот с этого вечера и начался разговор, который Ольга потом вспоминала долго. Но чтобы понять, как всё к нему шло, надо вернуться немного обратно.
Ольга и Виктор прожили вместе пятнадцать лет. Познакомились поздно, когда ей было тридцать два, а ему тридцать семь, и оба уже не верили в красивые истории. Виктор был тихий, непьющий, руки золотые. Ольга тогда подумала, что с таким можно жить спокойно. И жили. Квартиру взяли в ипотеку, платили одиннадцать лет, отказывали себе то в отпуске, то в новой куртке, и закрыли долг в позапрошлом году. Ольга запомнила тот день навсегда. Она вышла из банка с бумажкой в руке и просто стояла на крыльце минут пять, глядя на мокрые тополя. Всё. Своё. Никому не должны, ни у кого не просили, ни с кем не делили.
А потом она завела себе новую цель. Лоджия у них была старая, с рассохшимися рамами, и зимой в углу выступала изморозь. Кухонный гарнитур достался вместе с квартирой от прежних хозяев, и дверцы на нём держались на честном слове и на изоленте, которую Виктор регулярно подматывал. Ольга решила, что в этом году она наконец сделает всё по-человечески. Каждую премию, а премии у неё были хорошие, она относила в банк и клала на отдельный счёт. Два года копила. Считала, прикидывала, сравнивала цены на вагонку и фурнитуру, ходила по магазинам с рулеткой. Эти деньги она не просто откладывала. Она их заработала бессонными ночами над годовыми отчётами, нервами и поздним возвращением домой. Каждая тысяча на том счёте имела свой вес.
Виктор про накопления знал. Конечно, знал, жили не чужие люди. Ольга ему сразу сказала, что это на лоджию и на кухню, и просила не болтать лишнего. Не потому что скрытничала, а потому что знала его семью. Но Виктор был человеком, который не умел держать при себе ничего, что могло порадовать маму.
Случилось это в воскресенье, на обеде у Полины Ивановны. Ольга задержалась на работе, пришла позже, и в прихожей услышала голос мужа, довольный, размякший от маминого борща.
— Да у Оли всё хорошо, мам. Премии дают, она каждую в банк несёт. Там уже сумма приличная набежала. Говорит, к весне лоджию сделаем, а потом и кухню.
Ольга тогда замерла с сумкой в руках. В комнате стало очень тихо, потом звякнула ложка.
— Приличная это сколько? — осторожно спросила Диана.
— Ну, я не знаю точно. Много, в общем. Оля у меня умница.
Ольга тогда вошла, улыбнулась, села за стол и сказала только одну фразу.
— Витя, мы ведь договаривались.
Он покраснел, как мальчишка, и втянул голову в плечи. Свекровь тут же защебетала про то, что не чужие же люди, что в семье секретов не бывает. А Диана ничего не сказала. Диана просто смотрела на Ольгу долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на закрытую витрину магазина, на который у тебя пока нет денег.
Диане было сорок три года, и жила она так, словно каждый её день был последним днём распродажи. Три года назад она взяла в кредит иномарку, белую, блестящую, с кожаным салоном, «Тайоту» последней модели. Объясняла всем просто. Женщине с её положением на старой машине ездить неприлично. Какое именно положение, никто не уточнял, потому что работала Диана то администратором, то менеджером, то консультантом, и нигде дольше года не задерживалась. Два года назад она построила дачу. Не домик с грядками, как у всех нормальных людей, а двухэтажный особняк с мансардой, с кованым забором и с беседкой, в которой, по её собственным словам, «принимали гостей уровня». Деньги на это она брала где придётся и у кого придётся, и мать всегда стояла за её спиной со словами «Доченька старается, доченька для семьи строит».
А полгода назад Диана вдохновилась новой идеей. Открыла магазин турецкой одежды. Сняла помещение, закупила партию кофточек, платьев и каких-то блестящих тун с люрексом, повесила вывеску с золотыми буквами. Продержалась четыре месяца. Покупателей почти не было, потому что в городе у каждой женщины была подруга, которая ездила в Турцию сама, а то, что завезла Диана, оказалось по цене золотых серёжек, а по качеству мешковины. Магазин закрылся, долги остались. Кредит за машину она перестала платить, и теперь из банка ей звонили каждый день, всё настойчивее и всё менее вежливо.
Вот такая была расстановка сил. И всё это Ольга, разумеется, знала. Не знала она одного. Что Диана уже очень давно подсчитала, сколько примерно может лежать на счёте у невестки.
Теперь они сидели за кухонным столом. Ольга налила чай в три чашки и четвёртую поставила мужу. Достала из шкафчика вазочку с печеньем, потому что гостей без печенья не оставляют, даже когда они пришли без приглашения. Полина Ивановна шумно вздохнула, достала из сумочки второй платочек, потому что первый уже не годился, и начала.
— Квартиру у меня забирают. Мою. Единственную. Я в ней сорок пять лет прожила, Витеньку растила, мужа провожала, обои клеила, — она всхлипнула. — А теперь приходят люди в костюмах и говорят, что описывать будут. Из-за Дианочки. Потому что она там прописана.
— Каких людей вы имеете в виду? — спокойно спросила Ольга.
— Ну, этих… — свекровь неопределённо помахала платочком. — Приставов. Банковских. Они в дверь стучали, я чуть не упала.
— Мама, — Виктор побледнел и привстал, — как забирают? Какие приставы?
— А вот так, Витенька! Дианочка попала в беду, а я мать, я ей не откажу. Но если квартиру заберут, мне что, на вокзал идти? В мои-то годы? С больным сердцем?
Вот тут Ольга внимательно посмотрела на свекровь. Она давно подметила одну вещь. Сердце у Полины Ивановны болело строго по расписанию. Если сыну нужно было уступить ей в споре, оно прихватывало. Если на семейном празднике надо было занять лучшее место, оно подкашивалось. А в поликлинику, на обследование, которое Ольга не раз предлагала оплатить, свекровь так ни разу и не пошла. Видно, врачи могли бы испортить хороший спектакль.
— Полина Ивановна, а документ какой-нибудь вам оставляли? Постановление, уведомление? — спросила Ольга.
— Какой документ, Оля! Я в таком состоянии была, ничего не помню!
— То есть бумаги нет.
— Ты что, мне не веришь? — свекровь выпрямилась. — Родной матери мужа не веришь?
— Верю, верю. Просто спрашиваю.
Тут в разговор вступила Диана. Она до сих пор молчала, помешивая чай ложечкой, и это молчание было хуже слов. Теперь она отодвинула чашку и заговорила ровно, деловито, как директор на планёрке.
— Давай по существу, Оля. У меня просрочка по кредиту. Сумма не огромная, но банк уже передаёт дело дальше. Если я не закрою долг на этой неделе, начнут описывать имущество. Первым делом квартиру матери, потому что я там прописана. Мы с тобой взрослые люди. У тебя на счёте лежит приличная сумма. Ты снимаешь и закрываешь мой кредит. Всё. И мать остаётся дома, и никто никому не должен.
— Не должен, — повторила Ольга. — Кроме меня.
— Ну какая ты мелочная, — поморщилась Диана. — Я же не говорю, что насовсем. Я отдам. Когда дела наладятся.
— А когда они наладятся?
— Откуда я знаю? Когда наладятся, тогда и отдам. Что ты как бухгалтер на допросе.
— Я и есть бухгалтер, Диана.
За столом повисла тишина. Виктор ёрзал на стуле, перекладывал печенье с места на место. Он очень хотел оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Ольга видела это и знала, что сейчас он в голове перебирает, кому из двух женщин проще уступить. И знала, что выберет он вовсе не её.
Надо сказать, у Виктора была причина бояться матери, и причина эта сидела в нём с детства, как заноза. Когда ему было девять лет, отец собрал чемодан и уехал в другой город, к другой женщине, и больше они почти не виделись. Полина Ивановна осталась одна с двумя детьми и с тех пор повторяла сыну одну и ту же фразу. «Хоть ты меня не бросай». Она произносила её тихо, глядя в окно, и маленький Витя чувствовал себя так, словно держит на плечах целый дом. Любое его «нет» превращалось в предательство. Любое несогласие заканчивалось маминой рукой на груди и словами «Вот и ты, как отец». Он вырос, поседел, женился, а внутри так и остался тем мальчиком у окна, который должен вести себя хорошо, иначе мама останется совсем одна.
Диана же с детства была любимицей. Ей прощали всё. Разбитую вазу, двойки, чужие деньги из кошелька. Мать смотрела на неё с обожанием и говорила, что девочке тяжелее, девочка слабая, девочке надо помогать. Сына она любила, но как-то по-хозяйски, как любят надёжный шкаф, на который можно опереться. А дочь она любила, как любят красивую лампу, ради которой готовы переставить всю мебель.
Поэтому когда Виктор наконец подал голос, прозвучало это жалобно и неубедительно.
— Оль, ну давай подумаем. Мама же. Если квартиру заберут…
— Витя, посмотри на меня, — сказала Ольга.
Он посмотрел.
— Это мои деньги. Я их два года откладывала. Каждую премию. Мы эту лоджию с тобой в разговорах пересчитали сто раз. Ты хотел утеплить, ты хотел новую раму. Ты сам говорил, что я молодец, что умею копить.
— Ну, говорил…
— Вот. А теперь ты предлагаешь отдать эти деньги на кредит за белую иномарку. Которую Диана купила, не спросив ни тебя, ни меня.
— Не иномарка у меня, а транспорт, — оскорбилась Диана. — Мне по работе нужно.
— По какой работе?
— Не твоё дело.
— Вот именно, — кивнула Ольга. — А деньги, выходит, моё.
Полина Ивановна поняла, что разговор уходит куда-то не туда, и решила сменить тактику. Она прижала руку к груди, прикрыла глаза и заговорила тихим, надломленным голосом.
— Ох, Оленька. Я ведь к тебе как к родной пришла. Не к чужим людям, не к ростовщикам. К невестке. Пятнадцать лет мы с тобой семья. Я тебя всегда в праздники поздравляла. Когда ты болела, я тебе бульон передавала.
— Один раз. Три года назад. В банке из-под майонеза, — не удержалась Ольга.
— Видишь, она и это помнит! — Полина Ивановна всплеснула руками, обращаясь к потолку. — Мелочность какая! Я для неё всё, а она счёт ведёт!
— Мама, не надо, — вставил Виктор.
— Нет, надо, Витенька! Пусть все слышат! Мать пришла просить помощи, а ей отказывают! Хорошо. Хорошо, Оля. Я тебя поняла.
Свекровь медленно поднялась, поправила кофту, обвела взглядом кухню, словно запоминая её, и сказала твёрдо, почти торжественно.
— Тогда я здесь и останусь.
— В каком смысле? — не поняла Ольга.
— В прямом. Если мою квартиру заберут, мне деваться некуда. Перееду к вам. Навсегда. Витя мой сын, он мать на улице не бросит. Вот тут, в комнате, и поселюсь. И Диана с нами, потому что ей тоже жить где-то надо. Будем все вместе, одной семьёй. Раз уж ты так о семье заботишься.
Ольга почувствовала, как внутри неё что-то холодное и ясное встаёт на место. Она посмотрела на мужа. Виктор побледнел так, как бледнеют люди, которых вдруг поставили перед выбором между двумя одинаково плохими вещами. Представить свекровь с золовкой в их двухкомнатной квартире он, конечно, не мог без внутренней дрожи. Полина Ивановна на кухне командовала бы каждой кастрюлей. Диана заняла бы ванную с утра до вечера. Телевизор переехал бы в вечные сериалы с причитаниями. А главное, дом, который они с Ольгой строили столько лет, перестал бы быть их домом.
— Оль, — шепнул он. — Может, правда, а? Ну что тебе эти деньги? Заработаешь ещё. Лоджия подождёт.
— Витя, — очень тихо ответила Ольга. — Ты сейчас сам понимаешь, что говоришь?
— Мама же… Я не могу, чтобы мама на улице…
— Ты уверен, что мама на улице?
— Ну так она ж сказала…
— Она сказала. А ты проверил?
Он замолчал. Диана нервно побарабанила пальцами по столу.
— Слушай, Оля, не умничай. Мать у нас одна. Если у тебя нет сердца, это твои проблемы. Но человека в беде бросать нельзя. Так делают только жадные люди.
— Жадные, — повторила Ольга. — Интересно. Значит, жадная я, потому что не хочу платить за твою машину. А ты, которая взяла кредит на дорогую иномарку, построила дачу в два этажа и открыла магазин, не посоветовавшись ни с кем, не жадная. Ты у нас просто широкая натура.
— Я инвестировала в будущее!
— В какое будущее, Диана? Магазин прогорел за четыре месяца.
— Это обстоятельства!
— Обстоятельства, — кивнула Ольга. — У тебя всегда обстоятельства. А у меня работа и график. Слушай, а давай я тебя спрошу кое о чём. Если у тебя есть дача на два этажа и машина, которая стоит как моя годовая зарплата, почему ты не продашь что-то из этого и не закроешь долг?
Повисла пауза. Короткая, всего в секунду, но Ольга успела её заметить. Диана моргнула. Полина Ивановна вдруг очень внимательно занялась платочком.
— Дача? — переспросила Диана. — Дача это память. Мы с мамой там по выходным… У нас там… В общем, дача не продаётся.
— А машина?
— Машину у меня уже… — Диана осеклась. — Машина в ремонте.
— В каком?
— В хорошем.
— А где именно? Я вчера видела объявление на столбе, что в автосервисе на Заводской очередь на три недели. Ты в какой сервис ездишь?
— Тебе какое дело, куда я езжу?
— Просто интересно, — Ольга склонила голову набок. — Потому что на твоей иномарке, Диана, вчера днём ездила какая-то женщина. Я стояла на остановке, и белая «Тайота» с твоим номером проехала мимо. За рулём сидела не ты. Пожилая такая, в красной куртке.
Тут надо сказать, что Ольга ничего подобного не видела. Она никогда в жизни не запоминала чужих номеров. Но женщина, прошедшая через двадцать две годовые проверки, знала, как работает простой приём. Бросаешь наугад деталь, и смотришь, что с лица человека исчезнет первым.
С лица Дианы исчезла краска.
— Это Люська, — вырвалось у неё. — Я ей просто на время дала, у неё сын болел…
Она тут же закусила губу, но было поздно. Слово вылетело.
— Люська, — медленно произнесла Ольга. — Это кума твоя? С Лесной улицы?
— Ну кума. И что?
— И что машина у неё стоит. Во дворе. Или в гараже. Чтобы банк не нашёл.
— Ты что, следила за мной?
— Нет. Ты только что сама мне сказала.
На кухне воцарилась такая тишина, что слышно было, как тикают часы над холодильником, те самые, что Ольга с Виктором купили в первый год совместной жизни. Полина Ивановна вдруг вспомнила, что давно собиралась высморкаться, и стала очень сосредоточенно этим заниматься. Виктор переводил взгляд с жены на сестру, с сестры на мать, и лицо его меняло выражение с такой скоростью, что Ольга невольно подумала про калейдоскоп.
— Диан, — медленно проговорил он. — Ты машину спрятала?
— Я не спрятала, а… припарковала в безопасном месте!
— От кого?
— От всех! Витька, ты что, не понимаешь? Её же заберут! Эти бандиты в банке только и ждут, чтобы забрать! А она новая, ей ещё платить и платить! Мне что, остаться вообще без всего?
— То есть ты ходишь по миру с протянутой рукой, а машину прячешь у кумы? — Ольга почти с интересом разглядывала золовку. — Дачу не продашь, машину не отдашь, а мои деньги ты отдай.
— Ну почему сразу «отдай»! Я же верну!
— Скажи мне, Диана, а приставы за что придут к матери? Её квартира ведь не заложена, правильно? Она не поручитель по твоему кредиту?
Диана молчала. Мать вдруг оживилась и пошла в атаку, видимо, решив, что молчание дочери становится слишком красноречивым.
— Что ты допрашиваешь мою девочку! У неё и так жизнь тяжёлая!
— Полина Ивановна, я вам задам один вопрос, а вы мне на него честно ответите. Вы поручитель по Дианиному кредиту?
— Я… нет. Но она же прописана…
— Прописка не делает квартиру залогом. Квартира ваша, личная, ни у кого не заложена. Банк с дочери может взыскивать только с её собственного имущества. То есть с дачи и машины. Про вашу квартиру речи нет. Вообще.
— Ты откуда знаешь?
— Я бухгалтер. Это моя работа знать.
Свекровь открыла рот и закрыла. Видно было, что она судорожно ищет следующий довод, но довод не находился. Диана уставилась в стол. Виктор, который всё это время сидел с открытым ртом, вдруг тихо, почти по слогам, сказал.
— Мам. Тебе квартиру не забирают.
— Витенька, ну что ты…
— Мам. Скажи правду. Тебе приходили люди?
— Приходили! — Полина Ивановна ухватилась за последнюю соломинку. — То есть звонили. Нет, не звонили… Диночка сказала, что могут прийти.
— Могут, — повторил Виктор. — То есть никто не приходил.
— Витя, не цепляйся к словам!
— Мам, ты на кухне у меня полчаса рыдала. Ты говорила, что на улицу выгонят. Я за тебя перепугался.
— Так я и правда боюсь! А вдруг?
— Вдруг не бывает, мам. Или бывает, или нет.
И вот тут в кухне произошло то, чего Ольга ждала пятнадцать лет и чего, честно говоря, уже и не надеялась увидеть. Виктор распрямился. Не сильно, но заметно. Он смотрел на мать так, словно видел её впервые. Не старенькую, одинокую женщину у окна, а хитрую, расчётливую хозяйку положения, которая только что полчаса разыгрывала перед ним спектакль, чтобы получить деньги для любимой дочери.
Ольга затаила дыхание. Ей показалось, что сейчас он скажет что-то важное. Что-то, после чего их жизнь изменится. Что он выпрямит спину, встанет рядом с ней и произнесёт это короткое слово, которое так и не сумел произнести за пятнадцать лет. Слово «нет».
Виктор открыл рот.
— Так, — сказал он. — Я это… Мне в гараж надо.
— Что? — не поняла Ольга.
— В гараж. Там у меня… Карбюратор. Я обещал проверить. Срочно.
— Витя, у тебя в гараже ничего срочного нет. Ты там всю неделю сидишь.
— Есть! Есть, Оль! Мне надо… Вы тут сами, ладно? Вы же все взрослые люди. Разберётесь.
Он уже стоял в прихожей, уже натягивал куртку, уже нащупывал в кармане ключи. Руки у него дрожали, но не от гнева, а от облегчения. Потому что в этот момент он понял сразу две вещи. Матери ничто не угрожает. И угроза, что она переедет к ним навсегда, пустая, потому что Полина Ивановна ни за что в жизни не бросит свою квартиру, где каждая чашка расставлена по её порядку. Страх, который столько лет держал его на привязи, вдруг оказался надутым шаром. Но вместо того чтобы проколоть этот шар, Виктор просто побежал прочь от него, потому что смотреть жене в глаза после всего сказанного у него не было никаких сил.
Дверь хлопнула. На лестнице затихли шаги.
Ольга стояла посреди кухни и слушала, как гулко и пусто стало вокруг. Она не удивилась. Совсем. Только где-то внутри тихо щёлкнуло что-то последнее, что ещё держало её на надежде. Не больно, нет. Просто как щёлкает выключатель, когда в комнате больше нечего освещать.
— Ну вот, — Полина Ивановна поджала губы. — Мужик из дома побежал, а она довольна.
— Довольна, — подтвердила Ольга. — Сейчас вы мне, пожалуйста, объясните ещё раз. Квартиру вашу никто не отбирает?
— Ну… не сегодня.
— И не завтра. И никогда, пока вы за неё платите и не берёте под неё кредиты. Вы пришли ко мне в субботу вечером, без звонка, с мокрым платочком, чтобы я отдала деньги на лоджию.
— Мы пришли за помощью! — взвизгнула Диана. — Ты что, не понимаешь, что мне тяжело?
— Понимаю. Тебе тяжело. Мне тоже было тяжело, когда я шла в банк отдавать последние платежи по ипотеке и не знала, на что покупать продукты до зарплаты. И я никому не звонила. Никого не шантажировала, не придумывала, что меня выселяют. Я просто работала. Вот и всё моё секретное знание о жизни.
— Поучать вздумала! Деньги у неё лежат, а родная семья пусть пропадает!
— Родная семья, — медленно повторила Ольга, — это когда спрашивают, как дела, а не сколько на счёте. Это когда приходят в гости с тортом, а не с претензией. Я, Диана, всю жизнь жила по принципу, что помогать надо тем, кто сам старается. А ты не стараешься. Ты берёшь. Берёшь у матери, берёшь у банка, берёшь у брата. Теперь решила взять у меня. Но у меня ты не возьмёшь. Это мои деньги и мои границы. И я не обязана объяснять их с каждым разом всё подробнее.
— Ой, какие мы слова знаем! — Диана вскочила, стул отъехал и ударился о холодильник. — Границы у неё! Финансовая независимость! Начиталась в интернете! Да ты просто жадная! Жадная и злая! Мама, пойдём, нам здесь не рады!
— Нам не рады, — подхватила Полина Ивановна, снова вспомнив о сердце. — Я столько лет к ним ходила, а они меня на порог не пускают. Бог всё видит, Оля. Бог всё видит.
— Вот и пусть смотрит, — сказала Ольга и пошла открывать дверь.
Они собирались шумно. Свекровь вздыхала, натягивая пальто, Диана громко шептала что-то про «неблагодарных» и «пожалеете». В прихожей пахло духами золовки и ещё чем-то кислым, неприятным, чем пахнет обида, когда она не нашла выхода. Ольга стояла у открытой двери и ждала, придерживая её рукой. Ждала молча, спокойно, с таким видом, с каким ждут автобус, который давно должен был уехать.
Диана выскочила первой. Следом, тяжело переступив порог, вышла Полина Ивановна. И в самый последний момент, уже на площадке, свекровь вдруг обернулась и бросила быстрый взгляд на кухонный стол, видневшийся в проёме.
Там, на подоконнике, стояла трёхлитровая банка. Ольга солила огурцы в августе, по бабушкиному рецепту, с хреном, смородиновым листом и зонтиками укропа. Хрустящие, ядрёные, в меру острые, такие, что соседки по подъезду просили поделиться. Банка была открыта всего неделю назад и ещё полная на две трети.
Свекровь молниеносно, с ловкостью, которой от неё никто бы не ожидал, метнулась обратно в прихожую, прошла на кухню, схватила банку обеими руками, прижала к груди и, не оглядываясь, пошла к лифту. Диана без слов придержала для неё двери.
— Полина Ивановна! — окликнула Ольга. — Это моя банка!
— Это детям нашим, — не оборачиваясь, ответила свекровь. — Раз вы всё равно не едите.
— Какие дети, Полина Ивановна? Вам семьдесят семь! Диане сорок три!
Но лифт уже закрылся. Ольга услышала сквозь стенку, как внизу хлопнула подъездная дверь, и всё стихло.
Она постояла в прихожей. Потом вернулась на кухню, села за стол и вдруг рассмеялась. Не весело, не зло, а как смеются люди, которым только что показали смешной фокус. Выгнала золовку и свекровь, отстояла деньги, а ушли они с её огурцами. Огурцы-то были хорошие. Жалко, честное слово.
Виктор вернулся поздно, около одиннадцати. Прошёл в комнату на цыпочках, надеясь, что жена спит. Ольга не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Оль, — шёпотом сказал он. — Ты как?
— Нормально.
— Они ушли?
— Ушли.
— Это… Ты не обижайся. Я просто… Мне надо было подумать.
— В гараже.
— Ну да. Там легче думается.
— И что ты надумал?
Он помолчал, шевеля губами в темноте.
— Что мама, наверное, не права. Но она же мама, Оль. Её нельзя так.
— Как?
— Ну… Прямо в лицо.
— А мне можно?
Виктор ничего не ответил. Он повернулся на бок, лицом к стене, и вскоре задышал ровно, делая вид, что спит. Ольга долго смотрела на его спину. В голове шли странные, спокойные мысли. Что она его любит, наверное. Что он хороший человек. Что он слабый человек. И что одно другому совершенно не мешает.
Прошло полгода.
Зима в тот год выдалась снежная, потом ударила оттепель, потом опять морозы. Ольга ходила на работу, считала чужие деньги, возвращалась домой, готовила ужин. А в марте, когда сошёл лёд, к ней пришла новость. Рассказала её соседка Раиса Петровна, у которой родная сестра жила в одном дворе с Дианиной кумой Люсей и сводки с этого двора знала лучше, чем сводки погоды.
Оказывается, Диане всё-таки пришлось продавать дачу. Банк подал в суд, суд присудил взыскание, приставы явились по реальному адресу, а не по выдуманному, и вот тогда золовка наконец поняла, что тянуть бесконечно не получится. Двухэтажный особняк с мансардой и беседкой «для гостей уровня» ушёл за цену намного ниже, чем она рассчитывала, потому что покупатели знали, что продавец торопится. Следом пришлось расстаться и с машиной. Белую «Тайоту» увезли из Люськиного гаража в один холодный день, и Люська потом долго рассказывала соседкам, как тряслась и как «Диана ей чуть дом не подожгла своими проблемами».
Квартиру Полины Ивановны, конечно, никто не тронул. Свекровь по-прежнему сидела в своём кресле перед телевизором, пила чай из любимой чашки с золотой каёмкой и рассказывала всем знакомым, какая у неё несчастная дочь и какие злые люди вокруг.
А Ольга в апреле наконец занялась лоджией.
Она наняла бригаду, двух немногословных мужчин из соседнего района. Вагонку выбрала сама, сосновую, светлую, с хорошей фактурой и лёгким смоляным запахом, который держался потом всю весну. Рамы поставили новые, тёплые. Подоконник вышел широкий, на нём можно было поставить горшки с геранью и разложить книги. Ольга приходила с работы, садилась на лоджии в старое кресло с чашкой чая и смотрела, как закатное солнце ложится на ровные полосы дерева. Это был её собственный маленький мир. Никто в него не входил без стука.
В мае пришёл кухонный гарнитур. Светлый, с тихими доводчиками, с выдвижными ящиками, которые закрывались сами, мягко и беззвучно. Ольга первый раз в жизни открыла шкаф и не услышала ни скрипа, ни лязга. Постояла так, держа дверцу, и тихо сказала вслух, самой себе.
— Ну вот.
Виктор в день установки ходил по кухне хозяином. Трогал фасады, заглядывал в ящики, хвалил сборщиков. Потом вдруг остановился и сказал.
— Хорошо получилось, Оль.
— Хорошо, — согласилась она.
— Ты у меня молодец.
— Знаю.
Диана с тех пор не здоровалась. Ни с братом, ни с Ольгой. На семейных праздниках, которые у Полины Ивановны по привычке продолжали собираться, сидела за столом, поджав губы и разглядывая скатерть. Если Виктор подходил, она демонстративно отворачивалась. Всем знакомым золовка рассказывала одну и ту же историю, которая со временем обросла подробностями. Как она попала в беду, как к ней приползли с протянутой рукой, а невестка, обеспеченная до неприличия, сидела на золотом сундуке и не дала родной сестре мужа ни копейки. Как брат встал на сторону жены и бросил родную кровь. Рассказывала так убедительно, что некоторые слушательницы сочувственно кивали и вздыхали, хотя про дачу и машину Диана, разумеется, умалчивала.
Ольга об этих рассказах знала. Раиса Петровна исправно докладывала. Сначала Ольге было неприятно, потом она привыкла, а потом даже перестала замечать. Человеку, у которого есть новый гарнитур и лоджия из сосновой вагонки, чужие слова пролетают мимо, как ветер за окном.
В середине июня, в субботу, они с Виктором сидели на лоджии. Он принёс из гаража старый табурет, который почему-то не хотел выкидывать, и устроился рядом с ней. За окном шумел тополь, внизу кричали дети.
— Хорошо тут, — сказал Виктор. — Пахнет, как в бане.
— Это вагонка.
— Понятно. А я думал, это ты чай заварила.
Ольга улыбнулась. Потом улыбка стала медленно сходить с её лица, потому что в комнате зазвонил телефон. Виктор напрягся. Он знал этот рингтон, потому что поставил его специально, чтобы не пропустить. Мамин.
— Не бери, — тихо сказала Ольга.
— Да как не брать… Вдруг что случилось.
— Ничего не случилось, Витя.
Он всё равно поднялся, прошёл в комнату, взял телефон и поднёс к уху. Ольга осталась на лоджии, но дверь не закрыла, и слышала всё до последнего слова.
— Алло? Да, мам. Здравствуй. Нормально, да. Как ты? Давление? Таблетку пила? Ну, это… Что? Какой участок?
Пауза. Ольга смотрела на герань в горшке и слушала.
— Мам, я не понял. Какой садовый участок?
— Витенька, — голос Полины Ивановны был слышен даже через стену, такой он был бодрый и ласковый, — я тут с Дианочкой разговаривала. Бедная девочка совсем без дачи осталась. А человеку надо душу отвести, воздухом подышать. Мы с ней подумали. Тут недалеко, за городом, продаётся хороший участочек. Шесть соток, и домик есть, небольшой, но крепкий. Хозяйка срочно уезжает. И ты бы мог взять кредит, не такой большой, Витенька, для вас с Олей это пустяки. Зато у нас с Дианой будет своё место. Шашлычок пожарить. Ты бы тоже приезжал, отдыхал. Это же для всей семьи.
— Мам… — Виктор откашлялся. — Мам, у меня тут связь плохая.
— Как плохая? Я тебя хорошо слышу.
— А я тебя нет. Слышно плохо. Ты как будто далеко. Шуршит всё.
— Витя, ты что? Я говорю, участок, шесть соток…
— Ничего не слышу, мам. Шуршит. Я тебе потом перезвоню. Ты поправляйся.
— Витя, подожди! Скажи только, что ты подумаешь!
— Я… Мам, тут правда обрывается. Алло? Алло?
Он отнял телефон от уха, посмотрел на экран, на котором ровно светилась надпись «Мама», и нажал на красную кнопку. Постоял посреди комнаты, глядя на тёмный экран. Потом быстро, не оборачиваясь, начал искать ключи на тумбочке. Ольга вышла с лоджии и прислонилась плечом к дверному косяку.
— Опять связь плохая? — спросила она.
— Ага. Что-то оператор барахлит.
— Ты куда?
— В гараж. Там… У меня шиномонтаж не доделан.
— Витя, лето на дворе. Какой шиномонтаж?
— Заранее. К осени. Надо ж готовиться.
— Витя.
Он замер в прихожей, одной рукой уже придерживая дверь.
— Что?
— Она ведь перезвонит.
— Ну, перезвонит, — он неловко пожал плечами. — Я скажу, что не слышал.
— И в следующий раз?
— И в следующий скажу.
— А потом?
Виктор помолчал. На лестничной площадке кто-то хлопнул дверью, и звук эхом прокатился по подъезду.
— А потом видно будет, Оль, — сказал он наконец. — Ты же сама знаешь. Я не могу ей прямо в лицо.
— Знаю.
— Я вечером вернусь.
— Вернёшься, — кивнула Ольга. — Ты всегда возвращаешься.
Он ушёл. Ольга ещё немного постояла в прихожей, потом вернулась на лоджию, села в своё кресло и взяла остывший чай. На подоконнике вздрагивала от ветра герань. В кармане халата завибрировал телефон. Ольга достала его и прочитала сообщение с незнакомого номера.
«Оленька, это Полина Ивановна, пишу с Дианиного телефона. Витя трубку бросил. Ты там с ним поговори по-женски. Участок хороший, а вы люди не бедные, вам не убудет. И огурцов бы ещё баночку, те были очень вкусные».
Ольга перечитала сообщение. Потом посмотрела на пустой табурет рядом, на закрытую дверь в прихожую, на ровные светлые полосы вагонки, которые она выбирала сама и платила за них сама. Взяла телефон, набрала в строке ответа несколько слов, подумала и стёрла. Набрала другие. Стёрла и их.
В квартире было тихо. Только где-то далеко внизу, во дворе, хлопнула железная дверь гаража.
