Ты теперь за старшего, сынок

В тот день мать разбудила их ещё затемно. За окном было душно и тихо, по двору тянуло тёплой пылью, а где-то далеко, за крышами, глухо бухало. Шестилетняя Аня сидела на кровати босая, сонная, прижимая к груди тряпичную куклу, пока мать торопливо заплетала ей косы. Одиннадцатилетний Миша стоял у стола и смотрел, как мать складывает в узел две рубашки, полотенце, несколько сухарей и маленькую жестяную кружку.

— Мам, мы надолго? — спросил он.

Мать не ответила. Туже затянула узел, потом вдруг остановилась и прижала ладонь ко рту. Через секунду снова задвигалась быстро, почти сердито.

— Надень кофту, Анечка. Не снимай в дороге, даже если жарко станет. Ночью холодно.

— А ты с нами не поедешь? — спросила девочка.

Мать присела перед ней.

— Я потом.

— Когда?

— Скоро.

— Завтра?

— Может, и завтра.

Она соврала так, что Миша сразу понял. Аня — нет.

На улице уже собирались люди. Женщины тащили чемоданы, узлы, подушки, держали за руки детей. Кто-то плакал, кто-то кричал через весь двор, разыскивая потерявшегося ребёнка. У ворот стоял грузовик, и военный торопил:

— Быстрее, граждане! Не задерживаемся!

Мать шла между Мишей и Аней, держала обоих за плечи, словно всё ещё могла повернуть назад и увести домой. Возле грузовика она вдруг схватила сына за руку.

— Миша, посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Запомни, что я тебе скажу?

— Запомню.

Она потянула за руку Аню и вложила маленькую ладонь девочки в его руку.

— Не отпускай её. Что бы ни случилось — не отпускай её руку.

— Не отпущу.

— Пообещай.

— Обещаю.

Аня смотрела то на мать, то на брата.

— А чего вы?

Мать обняла обоих сразу, прижала так сильно, что Мише стало больно, потом быстро оттолкнула.

— Идите. Пока я совсем глупостей не наделала.

Когда машина тронулась, Аня встала на колени и замахала рукой. Мать бежала рядом несколько шагов, потом отстала. Её платье мелькнуло между людьми, исчезло за облаком пыли, снова показалось у перекрёстка.

— Мама! — закричала Аня.

Миша крепче сжал её пальцы.

— Не вставай. Упадёшь.

— Мама там осталась.

— Я вижу.

— Она завтра приедет?

Миша посмотрел туда, где уже не было ни дома, ни матери.

— Приедет.

На сборном пункте детей было столько, что Миша никогда прежде не видел их столько даже на школьной линейке. Они сидели на чемоданах, на узлах, прямо на земле. Малыши плакали, старшие пытались их успокоить, между ними ходили женщины со списками и выкрикивали фамилии.

Аня всё время держалась за Мишину руку. Даже когда захотела пить, он повёл её к бочке, не разжимая пальцев.

— Соколова Анна Сергеевна! — донеслось от дальнего стола.

Аня вздрогнула.

— Это я.

— Знаю. Пойдём.

У стола сидела женщина в сером платье. Перед ней лежали листы, исписанные фамилиями. Она поставила галочку напротив Аниного имени и махнула рукой:

— Младшие — к третьей колонне.

Миша не двинулся.

— Я с ней.

Женщина подняла красные от бессонницы глаза.

— Фамилия?

— Соколов Михаил Сергеевич.

Она провела пальцем по другому листу.

— Соколов… Есть. Вторая колонна.

— Я с сестрой.

— Мальчик, не задерживай. Вторая колонна — туда.

— Она моя сестра.

— Возраст у вас разный.

Женщина уже отвернулась к следующему ребёнку.

— Разберутся на месте.

Миша остался стоять.

— Тётенька, нам вместе надо.

— Я сказала: вторая колонна.

— Миша… — Аня потянула его за рукав.

Он посмотрел туда, куда показывала женщина. Вторая колонна стояла в другой стороне.

— Нет, без меня не пойдёшь, — сказал Миша.

Он отвёл Аню к стене.

— Сиди здесь.

Девочка сразу вскочила.

— А ты?

— Я рядом.

— Ты уйдёшь.

— Не уйду. Слышишь? Сиди и никуда не ходи.

Он вернулся к столу. Женщина всё писала и писала, иногда потирала виски, кому-то отвечала, кого-то отправляла в сторону вагонов. Было видно, что она сильно устала, распределение закончилось, женщина опустила голову на сложенные руки. Через минуту её плечи перестали двигаться.

Она уснула.

Миша ждал. Потом подошёл. Лист лежал почти перед ним. Свою фамилию он нашёл не сразу. Рядом стояло: «Соколов Михаил Сергеевич, 11 лет». Миша взял карандаш, оглянулся и провёл по строчке сначала одну черту, потом вторую. Сердце билось так громко, будто сейчас все услышат. На другом листе он нашёл: «Соколова Анна Сергеевна, 6 лет». Под ней была пустая строка. Он долго выводил буквы, стараясь писать ровно: «Соколов Михаил Сергеевич, 11 лет». Потом положил карандаш на место и быстро ушёл.

Аня сидела там же.

— Ты чего так долго?

— Ничего.

— Нас вместе повезут?

Миша взял её за руку.

— Вместе.

В вагон их посадили вечером. Внутри были нары, солома, два маленьких окна под самой крышей. Детей набилось столько, что первое время невозможно было даже сесть. Потом кто-то начал распределять места, малышей уложили выше, старших — на полу и у стен.

Воспитательница, молодая женщина с платком на голове, дошла до Миши и нахмурилась.

— Ты чего здесь?

— Еду.

— Я вижу, что едешь. Сколько лет?

— Одиннадцать.

— У нас до семи.

Миша пожал плечами.

— В списке есть.

Она перелистала тетрадь.

— Соколов Михаил?

— Я.

Женщина ещё раз посмотрела на него.

— Странно.

Аня вцепилась в рубаху брата.

— Он со мной.

— Это твой брат?

— Мой.

Воспитательница вздохнула.

— Ну и сиди тогда. Сейчас уже не до разбирательств.

Поезд тронулся ночью. Аня уснула у Миши на коленях. Он сидел у стены и смотрел на её лицо всякий раз, когда в щель дверей попадал свет от станции. Ноги затекли, спина болела, но он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить сестру.

На третьи сутки у них закончились сухари. Утром детям раздали по куску хлеба и кружке кипятка. Аня съела хлеб сразу и попросила ещё. Миша посмотрел на свой кусок и протянул ей.

— На.

— А ты?

— Я ел.

— Когда?

— Пока ты спала.

Она поверила.

На следующей станции поезд долго стоял. Женщина принесла к вагону ведро жидкой каши. Миша получил две порции и понёс к вагону, но возле колеса его толкнули, одна чашка выпала из рук и перевернулась на землю. Он замер и несколько секунд смотрел, как по серой пыли расползается каша. Аня ждала в вагоне.

Миша принёс оставшуюся чашку.

— А твоя где?

— Я там съел.

Она уже взяла ложку, но остановилась.

— Ты врёшь.

— Ешь давай.

— Покажи рот.

— Чего?

— Покажи.

Он отвернулся. Аня подцепила ложкой кашу и протянула ему.

— Я всё не съем.

— Съешь.

— Не съем.

Они смотрели друг на друга, пока Миша наконец не открыл рот.

В Челябинскую область они приехали через три недели. Детей везли ещё несколько часов на телегах. Дорога шла между полями, за которыми тянулись невысокие леса. Был уже вечер, когда подводы остановились возле длинной деревенской улицы.

Люди выходили из домов и молча смотрели.

— Разбирайте, — сказала женщина из райцентра. — Кто сколько может.

Женщина в тёмном платке взяла двух девочек. Старик увёл мальчика лет семи. Потом вышла высокая худая женщина с крепкими руками и оглядела оставшихся.

— Мне одного давайте. Больше не потяну.

За её юбку держались трое детей.

Воспитательница указала на Аню.

— Вот девочку возьмите.

Миша шагнул следом.

— И я с ней.

Женщина нахмурилась.

— Тебя-то мне зачем? Ты вон какой лоб.

— Мы вместе.

— У меня своих трое.

Миша молчал. Аня сжала его пальцы.

Женщина посмотрела на их руки.

— Родные?

— Да.

— Мать где?

— Осталась.

— Отец?

— На фронте.

Женщина отвернулась, тяжело вздохнула и снова посмотрела на Мишу.

— Работать будешь?

— Буду.

— А реветь?

— Не буду.

— А она?

Миша посмотрел на сестру.

— Она тоже не будет.

Аня тут же всхлипнула.

Женщина неожиданно улыбнулась.

— Ладно. Пошли оба. Меня тётя Дуся зовут.

В избе у тёти Дуси было тесно. Её старшему сыну Коле исполнилось тринадцать, Варьке было девять, а младшему Петьке — четыре. Спали все в одной комнате. Мише и Ане положили старый тюфяк у печи.

Первую ночь Аня долго ворочалась.

— Миша.

— Что?

— Я домой хочу.

— Спи.

— У нас кровать мягче была.

— Была.

— И окно большое.

— Угу.

— А мама теперь одна спит?

Миша закрыл глаза.

— Не знаю.

— Она нас найдёт?

— Найдёт.

— Откуда?

Он повернулся к ней.

— Потому, что мама всегда всё находит. Помнишь, ты варежку зимой потеряла?

Аня подумала.

— Помню.

— Кто нашёл?

— Мама.

— Вот видишь.

Она придвинулась ближе.

— А если мы потерялись сильнее, чем варежка?

Миша накрыл её своим пиджаком.

— Спи.

Осенью стало голодно. Тётя Дуся работала в колхозе с темна до темна. Дома оставалась Варька, она топила печь, присматривала за Петькой и Аней. Миша с Колей после школы ходили на ток, сушили зерно, таскали мешки, собирали в поле оставшиеся после уборки колосья.

Однажды Миша принёс домой три картофелины. Тётя Дуся увидела и сразу спросила:

— Где взял?

— В поле нашёл.

— Нашёл или стащил?

— Нашёл.

Она долго смотрела на него.

— Ещё раз чужое возьмёшь — сам понесёшь обратно. Понял?

— Понял.

Картошку сварили в кожуре. Тётя Дуся разрезала каждую на несколько частей. Мише достался маленький кусок, и он незаметно спрятал его в ладонь. Ночью Аня проснулась оттого, что брат тронул её за плечо.

— На.

— Что это?

— Картошка.

— А ты?

— Не хочу.

— Ты всегда не хочешь.

— Ешь, пока Петька не проснулся.

Она съела картошку под одеялом.

Первая зима ударила рано. В ноябре снег лёг по самые изгороди, ночью мороз стягивал брёвна так, что изба потрескивала. Дров не хватало. Тётя Дуся закрыла одну комнату, все перебрались к печи, но и там по утрам вода в ведре схватывалась тонкой корочкой льда.

В декабре Аня заболела. Сначала просто кашляла, потом перестала вставать. Лежала горячая, дышала часто, щёки горели, а губы были белые.

Фельдшер пришёл вечером, послушал её и сказал:

— Лёгкие нехорошие.

Миша стоял рядом.

— Она умрёт?

— Ты зачем такое спрашиваешь?

— Скажите.

Фельдшер посмотрел на него.

— Если выходим — не умрёт.

— А чем выхаживать?

— Теплом. Пить давать. Есть что-нибудь получше.

Тётя Дуся проводила его за дверь и долго рылась в сундуке. Потом достала маленький мешочек муки.

— Это на Новый год берегла.

Миша посмотрел на мешочек.

— Не надо.

— Молчи.

Она сварила Ане жидкую затируху.

Ночью девочка стала дрожать. Миша проснулся. Печь уже остыла, дров до утра не было. Он снял свитер, положил поверх одеяла, потом снял рубаху.

— Ты чего? — сонно спросил Коля.

— Замёрзла она.

— Сам околеешь.

— Не околею.

Утром тётя Дуся увидела Мишу возле печи в одной майке.

— Рубаха где?

Он показал на сестру.

Тётя Дуся ничего не сказала. Только отвернулась и стала растапливать печь.

Через несколько дней у Миши самого начался кашель, но Ане стало легче.

Весной детей послали собирать прошлогоднюю картошку на поле. Клубни были мелкие, подмороженные, многие сгнили. Аня шла следом за Мишей и складывала найденное в мешочек.

— Смотри! — крикнула она. — Большая!

Она подняла картофелину почти с кулак.

— Положи.

— Мы её вечером съедим.

— Угу.

Но вечером тётя Дуся отложила картошку в общий котёл. Аня смотрела, как та исчезает в воде.

— Это моя была.

Миша толкнул её локтем.

— Не жадничай.

— Я сама нашла.

— Петька тоже есть хочет.

Аня надулась, но промолчала. Позже тётя Дуся сунула ей в руку кусочек моркови.

— На, добытчица.

Аня улыбнулась.

Летом Миша стал работать наравне с деревенскими мальчишками. Вставал в четыре утра, помогал пасти лошадей, днём таскал воду, вечером возвращался домой такой уставший, что иногда засыпал прямо за столом, не донеся ложку до рта.

Однажды ему дали за работу ломоть хлеба и маленький кусочек сахара. Сахар он спрятал в карман. Домой пришёл поздно, Аня сидела на крыльце.

— Где был?

— Работал.

— Чего принёс?

— Ничего.

Она прищурилась.

— Врёшь.

— С чего?

— В кармане чего-то есть.

Миша засмеялся и достал сахар. Глаза у Ани сразу загорелись.

— Мне?

— Нет, сам сьем.

Аня обиженно отвернулась.

— Да шучу я.

Она взяла сахар двумя пальцами.

— Половину тебе.

— Ешь весь.

— Половину.

— Ань…

Она зубами отколола кусочек и другой отдала брату.

— Мама сказала делиться.

Миша сунул сахар в рот и долго держал на языке, не раскусывая.

Писем от матери сначала не было долго. Потом начали приходить . А однажды пришло письмо от отца. Тётя Дуся вечером принесла конверт.

— Миша, тебе.

Он вскочил.

— От мамы?

— Не знаю.

На конверте стоял штамп полевой почты. Миша прочитал письмо вслух. Отец писал коротко: жив, воюет, получил письмо от матери, знает, что дети эвакуированы. Просил Мишу беречь сестру. На последней строке было: «Ты теперь за старшего, сынок».

Аня сидела на лавке.

— Дай мне.

— Ты не умеешь читать.

— Всё равно дай.

Она взяла письмо, разгладила ладонью и спросила:

— Папа нас любит?

— Конечно.

— А мама?

— И мама.

— А чего тогда никто не едет?

Миша отобрал письмо.

— Война потому что.

Летом сорок второго в деревне стало ещё тяжелее. Хлеб выдавали редко, ели лебеду, крапиву, мерзлую картошку. У тёти Дуси заболел Петька, потом слегла она сама. Миша перестал ходить в школу на две недели и работал в колхозе каждый день.

Председатель однажды остановил его возле амбара.

— Ты чего здесь всё время? Учиться надо.

— Потом.

— Какое потом?

— Тётя Дуся болеет.

— А ты ей кто?

Миша пожал плечами.

— Никто.

Председатель посмотрел на него.

— Вот это и плохо. Иди вечером на склад, тебе немного крупы дадут.

Миша принёс домой пакет пшена. Тётя Дуся увидела и заплакала.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего. Дым глаза ест.

— Печь не топится.

— Вот и молчи.

Осенью Аня пошла в школу. У неё не было портфеля. Миша сшил его из старой материи, а ремень сделал из куска вожжей.

— Кривой, — сказала Аня, примеряя.

— Не нравится — сама шей.

— Нравится.

— Тогда чего говоришь?

Она покрутилась перед маленьким мутным зеркалом.

— Я красивая?

— Страшная.

Аня бросила в него тряпкой.

По вечерам он учил её читать. Сам сидел над учебником, а она водила пальцем по букварю.

— «Ма-ма».

— Правильно.

— «Ра-ма».

— Правильно.

Аня подняла голову.

— Миша.

— Чего?

— Я маме письмо сама напишу.

— Напиши.

Она вывела на листке большими неровными буквами: «МАМА МЫ ЖИВЫ». Потом подумала и добавила: «МИША СО МНОЙ».

Письмо отправили.

Ответ пришёл только через четыре месяца. Мать писала, что город пережил бомбёжки, что завод работает круглые сутки, что дом их повреждён, но уцелел. Писала, что ищет детей с самого сорок первого года и только недавно получила подтверждение, где они находятся.

Миша читал письмо три раза.

Тётя Дуся спросила:

— Что там?

Он сложил лист.

— Найдёт нас.

Аня запрыгала по избе.

— Я же говорила!

Миша отвернулся к окну.

— Это я говорил.

Третью зиму они встретили уже почти, как свои. Аня звала тётю Дусю тётей, Петька ходил за Мишей хвостом, Коля делился с ним рукавицами. Только по вечерам, когда в избе затихали и в печи оседали угли, Аня иногда спрашивала:

— Ты маму помнишь?

— Помню.

— А лицо?

— Помню.

— А я иногда забываю.

Тогда Миша доставал фотографию — маленькую, затёртую, с загнутым уголком. На ней отец стоял в белой рубахе, мать сидела рядом, а между ними были они — Миша и Аня совсем маленькая.

— Вот она.

Аня долго смотрела.

— Она такая молодая.

— Она и сейчас молодая.

— А вдруг другая стала?

Миша убирал фотографию.

— Всё равно узнаем.

Весной сорок четвёртого снег сошёл рано. По улице потекли мутные ручьи, дети запускали щепки, возле домов сушили на солнце половики. Миша вернулся с поля ближе к вечеру и увидел у тёти Дусиного дома чужую телегу.

Возле калитки стояла женщина. Очень худая, в тёмном пальто не по сезону. Она держалась рукой за столб и смотрела на дом. Миша остановился посреди дороги.

Женщина повернула голову.

Он не узнал её сразу. Лицо стало острым, волосы поседели у висков, на лбу появились две глубокие складки. Но глаза были те же.

Женщина шагнула к нему.

— Миша?

Он не ответил.

Она сделала ещё шаг.

— Сынок…

Миша уронил ведро. Вода разлилась по дороге. Мать побежала к нему. Она обхватила его руками, прижалась лицом к плечу, а потом вдруг отстранилась.

— Аня?

Миша резко обернулся.

Аня стояла на крыльце. Она выросла, волосы были заплетены в две косы, на ней висело старое Варькино платье. Девочка смотрела на чужую женщину и не двигалась.

Мать тихо сказала:

— Анечка.

Та посмотрела на брата.

— Миша… кто это?

Мать закрыла рот рукой.

Миша подошёл к сестре.

— Ты чего? Это мама.

Аня побледнела.

— Наша?

— Конечно наша.

Женщина медленно приблизилась.

— Аня…

Девочка попятилась.

— Я вас не помню.

Мать остановилась. Тётя Дуся вышла на крыльцо, увидела их и сняла платок. Несколько секунд никто не говорил.

Потом мать присела прямо на землю перед дочерью.

— Ничего. Я тебя помню.

Аня смотрела на неё огромными глазами.

— Правда?

— Всё помню. У тебя возле уха родинка. Ты в три года боялась петуха. А когда сердилась, пряталась под стол и сидела там, пока тебя не выманивали вареньем.

У Ани задрожали губы.

— Вишнёвым?

Мать заплакала.

— Вишнёвым.

Аня бросилась ей на шею.

Тётя Дуся отвернулась и ушла в дом.

В доме мать достала из сумки хлеб, крупу, сахар. Сварили кашу. Дети сидели вокруг стола молча. Петька никогда не видел столько еды сразу.

— Берите, — сказала мать.

Никто не брал.

Тогда она стала сама нарезать хлеб.

Ночью долго не спали. Мать рассказывала о доме, о соседях, о том, что отец жив и скоро, может быть, вернётся. Потом спросила:

— Как вы вообще оказались вместе? Я ведь все эти годы не могла понять. Мне сначала написали, что вас отправили в разные эшелоны.

Аня сразу посмотрела на брата. Миша лежал на лавке, повернувшись к стене.

— Миша?

Он молчал.

— Как вы вместе-то уехали?

— Так получилось.

— Не могло так получиться.

Аня села на постели.

— Он в список себя вписал.

Миша резко повернулся.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Мать медленно опустилась на край лавки.

— Нас в разные колонны поставили. Я свою фамилию зачеркнул. К Аньке вписал.

Мать несколько секунд не шевелилась.

— Ты сказала, что б я её руку не отпускал.

Мать закрыла лицо ладонями. Аня тихо перебралась к брату .

— Он и не отпускал, мам.

Утром собирались домой. Тётя Дуся складывала Анины вещи и всё время ворчала:

— Вот эту кофту бери. Не новая, а тёплая. И валенки возьми. Чего смеёшься? Зима ещё будет.

Мать несколько раз пыталась сунуть ей деньги.

— Уберите, — сердито сказала тётя Дуся.

— Вы троих своих кормили и ещё моих двоих три года.

— Все кормили, кого могли.

— Возьмите.

— Сказала, уберите.

Тогда мать просто обняла её. Тётя Дуся сначала стояла неподвижно, потом похлопала по спине.

— Ладно уж. Везите домой.

Коля проводил Мишу до телеги.

— Напишешь?

— Напишу.

— Врёшь.

— Сам врёшь.

Они неловко обнялись.

Аня плакала, повиснув на шее у Варьки. Петька сердито размазывал слёзы кулаком.

Телега тронулась. Аня долго махала рукой, потом села рядом с матерью. Миша устроился напротив. Вскоре Аня уснула.

Мать накрыла ладонью руку сына.

Миша посмотрел на сестру и осторожно коснулся её пальцев.

Аня, не просыпаясь, сжала его руку.

Конец.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Ты теперь за старшего, сынок
— Мы не стареем, мы дороже становимся, — возражала Маринка