Он понимал лошадей лучше, чем людей. И в этом была его главная трагедия

Звали его Ефим.

Фамилия у него была самая простая, деревенская — Копылов. И судьба словно подшутила, наградив человека с такой фамилией даром, который ни в одной бумаге не пропишешь и ни в одном дипломе не укажешь.

Ефим понимал лошадей.

Не так, как понимают их ветеринары — по учебникам, по анализам, по схемам лечения. И не так, как понимают зоотехники — по рационам, по нормативам, по надоям и привесам. Ефим понимал их иначе — как понимают люди друг друга. Без слов. По дыханию. По взгляду. По тому, как лошадь переступает с ноги на ногу, как косит глазом, как вздыхает.

Вырос он в дальней деревне, у самой тайги. Отец его ещё держал лошадей — тогда, в колхозе, без них было нельзя. Потом колхоз развалился, лошадей порезали на мясо или продали цыганам. Осталась одна — старая кобыла Зорька, которую Ефим выходил ещё жеребёнком. Когда Зорька умерла от старости, Ефиму было тридцать два. Он три дня не выходил из дома. А потом пришёл на конюшню — и остался там навсегда.

К тому времени, о котором речь, Ефиму было под шестьдесят. Жил он при конеферме, в маленькой пристройке, куда провели свет, но не провели воды — воду носил с колонки. Зимой тропинку от конюшни до его двери заметало так, что он пробирался к лошадям по пояс в снегу. Но никто не слышал, чтобы он жаловался.

Был он молчалив. С людьми говорил редко, коротко, словно жалел на них слова. Зато с лошадьми — другое дело. Его часто видели: стоит у денника, гладит жеребца по храпу и что-то шепчет — тихо, почти неслышно. Лошадь слушает. Уши торчком. Глаза влажные, спокойные. И успокаивается.

Деревенские поначалу посмеивались:

— Ефим-то наш, слышь, с кобылами шушукается. Может, жениться ему на них?

— Точно! Ефим Копылов — лошадиный жених!

Он на это не обижался. Вообще на слова не обижался — только на поступки. Если кто-то лошадь ударил или дёрнул за удила — тут Ефим менялся. Глаза становились белые, как у самого бешеного жеребца. И обидчик получал такого леща, что долго помнил.

Случай, о котором потом говорила вся деревня, произошёл в начале лета, когда пригнали нового жеребца. Звали его Гром. Купили за хорошие деньги — породистый, русский тяжеловоз. Мощный, гнедой, с белой звездой во лбу. Но характером — дьявол. Никому в руки не давался. Кусался, бил задом, ломал денник. Двух конюхов уже отправил в больницу — одному сломал ребро, другому два пальца оттоптал.

Вызвали ветеринара. Тот осмотрел, дал успокоительное — не помогло. Вызвали другого — из области, с дипломом, с приборами. Тот сказал: «Психосоматика. Стресс от перевозки. Надо колоть транквилизаторы».

Грома кололи. Он становился вялый, стоял, пошатываясь, но как только действие укола заканчивалось — снова бесновался. Хуже прежнего. Бригадир конефермы — мужик по фамилии Терёхин, бывший военный, — ходил чёрный от злости:

— Пристрелю! Своими руками пристрелю! На мясо пущу!

— Погоди, — сказал вдруг Ефим.

До этого он сидел в углу конюшни, чинил хомут и молчал. Все о нём забыли. А он смотрел. Всё это время смотрел на Грома. И что-то видел — неведомое остальным.

— Погоди, — повторил он, откладывая хомут. — Дай я.

Терёхин хмыкнул:

— Ты? Да он тебя убьёт с одного удара.

— Не убьёт.

Ефим встал. Подошёл к деннику. Гром замер — насторожился, прядал ушами, в глазах бешенство и страх. Жеребец был огромный — полтонны мышц и злобы. Человек рядом с ним казался щепкой.

— Уйдите все, — сказал Ефим, не оборачиваясь.

— Совсем сдурел? — Терёхин даже вперёд шагнул. — Если он тебя…

— Уйдите, — повторил Ефим тем же ровным голосом.

И люди ушли. Не потому, что испугались. А потому, что в голосе Ефима было что-то такое, чему не перечат.

Он остался в конюшне один.

Снял засов с денника — медленно, без резких движений. Гром всхрапнул, попятился, вскинул голову. Ефим не пошёл на него. Он просто встал у входа, опустил руки и начал дышать. Ровно, глубоко, спокойно. Так, как дышит лошадь в поле, когда ничего не боится.

Гром смотрел. Ноздри раздувались — он чуял человека. Но этот человек не пах страхом. И не пах злобой. У него был запах — сено, смола, старый хомут. Знакомый запах. Неопасный.

— Ну чего ты, дурачок, — сказал Ефим тихо, почти шёпотом. Не голосом даже — дыханием. — Чего воюешь? Никто тебя не тронет. Здесь свои.

Жеребец переступил с ноги на ногу. Мышцы на крупе ходили ходуном. Но голову он опустил — чуть-чуть, на вершок.

— Давай, давай. Не бойся. Перевезли тебя, напугали, накололи всякой дряни… Знаю. Всё знаю. Противно. Но теперь-то всё. Теперь я здесь. Я тебя не обижу.

Он говорил долго — полчаса, час. Слов почти не было — так, бормотание, таёжный говор, какая-то своя, особая речь, в которой важен не смысл, а звук. Ритм. Дыхание.

А потом Гром сделал шаг. Один. Сам. Навстречу.

У Ефима дрогнуло горло, но он не шелохнулся. Жеребец подошёл вплотную, обнюхал его грудь, плечо, волосы. Выдохнул горячим воздухом — прямо в лицо. И тихо заржал — не громко, а тонко, почти жалобно.

— Ну вот и познакомились, — сказал Ефим. И впервые за весь разговор улыбнулся. — Будешь хорошим конём. Я тебя не обману.

Когда он вышел из конюшни через полтора часа, конюхи курили у ворот, а Терёхин мерил землю шагами. Увидели Ефима — живого, целого — выдохнули.

— Ну что?

— А вы зайдите, — сказал Ефим и пошёл к своей пристройке — чай пить.

Терёхин осторожно заглянул в конюшню. Гром стоял в деннике — спокойный, умиротворённый, жевал сено. Увидев бригадира, даже ухом не повёл. Словно подменили жеребца.

— Это как?! — только и выдохнул Терёхин.

Ответа он так и не дождался.

Потом были ещё случаи. То кобыла не могла разродиться — вызвали ветеринара, тот хотел резать. Ефим пришёл, сел рядом, положил руку на живот, что-то прошептал — и через час жеребёнок вышел сам. То жеребец заскучал, перестал есть, худел на глазах. Ефим определил: «У него тоска по старому хозяину». Написали тому хозяину, тот приехал, повидался — и конь ожил.

К Ефиму начали приезжать из соседних хозяйств. Приходили письма — звали на консультации. Звали даже в город — там, в частных конюшнях, за «конского психолога» платили сумасшедшие деньги.

Ефим ехать отказывался.

— Я с ихними лошадьми не слажу, — говорил он коротко.

— Это почему?

— Там лошади — игрушки. В денниках атласных, в попонах шёлковых. Их любят за красоту, а не за душу. Я так не умею.

Один раз всё-таки уговорили. Привезли в областной центр — там у какого-то бизнесмена арабский скакун захандрил. Денег предложили — годовой оклад бригадира. Ефим зашёл в конюшню. Постоял. Вышел. Сказал:

— Он здоров. Ему просто тесно здесь. Он бегать хочет. А его держат в четырёх стенах, как в тюрьме. Отпустите в табун — оживёт. А если не отпустите — зачахнет. Я зачахнуть не помогу.

И ушёл. Денег не взял. Бизнесмен плюнул, но скакуна отпустил в табун. Через месяц позвонил — конь и правда ожил, бегает, резвится. «Как вы узнали?» — спрашивал. Ефим в трубку молчал, а потом сказал:

— Он сам сказал.

И повесил трубку.

Самое интересное случилось зимой, уже ближе к Новому году.

Из района пришла бумага: конеферму закрывают. Нерентабельно. Лошадей — под нож. Или продать — кому повезёт. Ефим прочитал бумагу — и посерел лицом. Никогда его таким не видели. Даже когда Зорька умирала, он держался.

Он взял листок, сложил вчетверо, сунул в карман. И пошёл в деревню.

Раньше за ним такого не водилось. В деревню он ходил только в сельпо — за хлебом да за чаем. А тут пошёл — из дома в дом. Стучал. Заходил. Говорил.

О чём он говорил — никто толком не знает. Но вечером того же дня на деревенском сходе яблоку было негде упасть. Ефим стоял перед народом — неловкий, сутулый, с руками, не знающими куда деваться. И заговорил. Впервые в жизни — длинно, горячо, почти исступлённо.

— Лошади, — сказал он, — это не мясо. Это не цифры в отчёте. Это живые твари. У них душа, как у нас. Им больно, им страшно, им радостно. Они помнят добро. Они плачут, когда хозяин умирает. Они закрывают глаза, когда их гладят. Они… они лучше многих людей. Честнее. Вернее. Если мы их сейчас сдадим — грош нам цена. Никакие мы после этого не люди. Так. Оболочка одна.

В зале молчали.

— Я вас прошу, — сказал Ефим и вдруг запнулся, словно упёрся в стену. — Не за себя прошу. За них.

И сел.

Тишина стояла тяжёлая, вязкая. А потом встал Терёхин. Откашлялся. Сказал:

— Я с Ефимом двадцать лет работаю. Я его сначала за дурачка держал. А потом понял: он умнее нас всех. Он лошадей слышит. И если он говорит, что их нельзя резать, — значит, нельзя. Я — за то, чтобы конеферму оставить.

Через неделю пришло коллективное письмо из деревни в район. Через две — ещё одно, с тремя десятками подписей.

Ферму не закрыли. Сократили, урезали, но оставили. Лошади выжили.

А Ефим ничего про это не говорил. Только однажды, на утреннем обходе, прижался лбом к храпу Грома — того самого, бешеного — и простоял так минуту. И Гром стоял не шелохнувшись.

Прошло несколько лет. Ефим постарел, сдал, но с конюшни не ушёл. Зимой он по-прежнему пробирался к лошадям по пояс в снегу, летом сидел у ворот, смотрел, как молодые жеребята носятся по выгону. Иногда к нему приезжали люди — издалека, с разных концов области. Спрашивали. Он отвечал — коротко, неохотно, но отвечал.

Один молодой парень, студент ветеринарного, спросил:

— Дядь Ефим, а как вы это делаете? Вот честно. Я всех учёных прочитал — ничего не понимаю. А вы подходите — и лошадь сама к вам идёт. Что вы ей говорите?

Ефим долго молчал. Потом сказал:

— Я ей ничего не говорю. Я её слушаю.

— Как это?

— А так. Ты попробуй. Подойди к лошади и не говори. Просто стой и слушай. Она тебе всё сама расскажет. Где болит. Чего боится. Кого любит. Всё расскажет. Только слушать надо уметь. А этому не в институте учат. Этому в тайге учат. Или в поле. Когда один на один — ты и конь. Больше никого.

Парень записал это в блокнот. А Ефим посмотрел на него, усмехнулся и добавил:

— Ты лучше блокнот выбрось. Лошадям блокноты без надобности. Им глаза нужны. И уши. И сердце.

Больше он ничего не сказал. Поднялся и пошёл — к своим лошадям. К тем, кто слушался его лучше, чем людей. Потому что он их никогда не обманывал.

А люди… Людей он тоже не обманывал. Просто с ними было труднее.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Он понимал лошадей лучше, чем людей. И в этом была его главная трагедия
– Роман, я знаю про твои измены! – Да, это правда. И раз уж ты всё узнала, давай решать, что тебе останется после развода