Поезд пришёл на два часа раньше, и потому Лида не успела ни придумать, что скажет, ни убрать то, что могло выдать её прежде слов. На столе ещё стоял Колин стакан с одинокой чаинкой на дне, на спинке стула висело выглаженное синее платье, а возле кровати ждали вечера новые туфли. Зина сидела рядом с сумкой, усталая после дороги, в примятом платье, и говорила так спокойно, словно между прошлым летом и этим утром не пролегло ничего, что нельзя было бы исправить одним разговором.
— Ты только не говори ему, что я ради него приехала. Скажи — дела на заводе. А после танцев задержи минут на пять. Дальше я сама.
Лида взяла со стола стакан и не обернулась. За открытым окном хлопали на ветру простыни, хозяйская девчонка тянула из колодца ведро, в соседнем дворе мерно бил по полену топор. Посёлок жил своим обычным утром, и от этой обыкновенности становилось ещё страшнее.
— А если спросит, зачем задерживать?
— Скажешь, стулья убрать помочь. Тебе он поверит.
Лида опустила глаза на стакан со сколотым краем. Именно этого она и боялась: поверит.
Зина вдруг оживилась, открыла сумку, что-то достала.
— Смотри. Помнишь, ты такие искала?
На ладонь легли две перламутровые пуговицы, гладкие, прохладные, с розоватым блеском.
— У нас в магазине целая коробка была. Я и подумала: на твоём пальто как раз двух не хватает.
Не хватало уже трёх. Последняя оторвалась четыре дня назад возле калитки, когда Коля обнял Лиду, она стала вырываться, и пуговица зацепилась за металлическую пряжку его ремня. Потом они ползали по траве со спичками, искали, смеялись, но так и не нашли.
Теперь две Зинины пуговицы лежали у неё на ладони, а третья будто жгла пальцы, хотя её здесь не было.
— Ты чего?
— Думаю, где третью такую взять.
— У меня была ещё одна.
— Не надо.
Зина уже наклонилась к сумке.
— Погоди, сейчас найду.
— Не надо, Зина!
Подруга медленно выпрямилась.
— Что с тобой?
Слишком резко. Лида сама это услышала и тотчас отвернулась.
— Голова разболелась.
Зина посмотрела пристально, но расспрашивать не стала. За это Лида любила её : Зина могла быть шумной, вспыльчивой, лезть первой в любую драку, но умела почувствовать ту границу, за которую без приглашения не заходила.
— Тогда приляг. Я к тёте Поле схожу. Узнает, что была здесь и не зашла, — потом до старости простить не сможет. Через пару часов вернусь. В клуб вместе пойдём.
Лида кивнула.
Когда дверь закрылась, она долго стояла неподвижно, потом подошла к столу и взяла Колин стакан. Утром Коля сидел здесь, вытянув длинные ноги почти до печки, пил чай и рассказывал, что мастер дал ему неделю отпуска в августе.
— Поедем куда-нибудь.
— На какие деньги?
— Накопим.
— За два месяца?
— Если перестанешь покупать свои ленты.
— Я за год одну купила.
— Вот поэтому полбилета у нас уже есть.
Он засмеялся и достал из кармана маленькую коробочку. Лида успела увидеть тёмный бархат.
— Что там?
— Вечером.
— Коля.
— После танцев.
Он слишком быстро убрал коробочку, слишком старательно застегнул карман, а потом, будто ни с того ни с сего, спросил, что она больше любит — ромашки или васильки.
Лида ничего не увидела, но всё поняла.
Через четверть часа приехала Зина.
Синее платье всё ещё висело на стуле. Лида сняла его, убрала в шкаф.
Год назад эта комната была другой. Зина жила здесь вместе с Лидой, а Коля заходил почти каждый вечер. Он стучал дважды, и Зина никогда не спрашивала, кто там. Отодвигала щеколду и возвращалась к своим делам, будто Коля принадлежал этой комнате наравне со старым столом, часами и занавесками в голубой горошек.
Они считались почти женихом и невестой.
— Сначала жильё получи, потом женись, — говорила Зина.
— А не получу?
— Старым холостяком останешься.
— А ты?
— За мной очередь будет.
Коля щурился:
— Вот туда и иди.
Она швыряла в него полотенцем.
Лида сидела у окна с книгой и иногда по три раза перечитывала одну страницу.
Потом у Зининой матери начались приступы. Она жила одна за триста километров. Несколько месяцев Зина моталась туда на выходных, пока не добилась перевода на тамошний завод.
— Мама окрепнет — вернусь.
Но всякий раз, произнося это при Коле, она смотрела на него так, будто ждала совсем других слов.
«Я поеду с тобой».
Он их не сказал.
После инсульта у него почти перестал ходить отец. Сестра жила своей семьёй, в мастерской Коле обещали бригаду. Зина и Коля всё лето спорили, уверенные, что любящий человек должен уступить первым.
— Я тебя не навсегда зову, — говорила Зина.
— А отца кому оставить?
— Сестра есть.
— У неё двое детей.
— Значит, твой отец важнее моей матери?
— Я такого не говорил.
— Ты вообще ничего не говоришь, Коля. Вот в этом беда.
На станции в день отъезда стояла такая жара, что от шпал пахло смолой. Зина сжимала ручку чемодана и смотрела только на него.
— Раз отпускаешь — ждать ничего не буду.
Коля побледнел, но ответил:
— И не жди.
— Хорошо.
Она вошла в вагон и больше не показалась у окна.
Коля остался на платформе, засунув руки в карманы.
— Дурак, — сказала Лида.
— Знаю.
— Она ждала, что ты остановишь.
Коля смотрел на уходящий состав.
— А я ждал, что она останется.
Через месяц умер его отец.
Зина приехать не смогла. Прислала телеграмму. После похорон дом быстро опустел; разошлись соседи, унесли посуду, затихли голоса. Лида осталась помочь. Коля сидел на кухне перед отцовской кружкой, где на стенках засох тёмный чай.
Она потянулась к ней.
— Не трогай.
— Я только вымою.
— Не надо.
Лида села напротив.
До полуночи они почти не разговаривали. Когда Коля проводил её домой, у калитки тихо произнёс:
— Спасибо.
— За что?
— Что не утешала.
После этого он начал приходить чаще.
Сначала Лида писала Зине обо всём: что Коля питается консервами, что однажды сжёг кастрюлю, что Прасковья Егоровна заставляет его колоть дрова. Зина отвечала: «Передай этому ослу — раньше комнаты язву получит». Потом рассказывала про мать, новый цех, общежитие.
Письма становились короче.
Однажды зимой Лида спросила Колю сама:
— Ты ей писал?
Он чинил примус.
— Писал.
— Что ответила?
— Что всё, наверное, правильно получилось.
— Что правильно?
Коля поднял глаза.
— Что мы разошлись.
— Вы даже не поговорили.
— Значит, не надо было.
— И ты ничего больше не написал?
— Нет.
— Почему?
Он долго молчал.
— Потому, что не хочу её возвращать.
В Лиде не вспыхнула радость. Наоборот, стало холодно, словно перед ней распахнулась дверь, к которой она много месяцев боялась подойти.
Весной они начали ходить вместе в кино. Не было ни признания, ни решения, с которого можно было бы отсчитать новую жизнь. Просто однажды Коля пришёл за Лидой и они пошли гулять. Потом починил Прасковье Егоровне забор. Потом помог повесить занавески.
В мае они ушли за черёмухой и попали под ливень. Спрятались у реки под перевёрнутой лодкой, сидели плечом к плечу, промокшие, пахнущие мокрой травой и речной водой. Лида что-то рассказывала, Коля смеялся, потом вдруг отвёл с её щеки прилипшую прядь.
Она замолчала.
— Лид…
Лида отпрянула.
— Дождь уже проходит.
— Там стеной льёт.
— Всё равно.
Она вылезла и пошла в сторону посёлка. Он догнал её на дороге.
— Ты меня боишься? — спросил.
— Нет.
— Тогда зачем убегаешь?
Она остановилась.
— Не надо.
— Чего?
— Ты знаешь.
Коля смотрел ей в лицо.
— Зина?
Лида отвернулась.
— Мы с ней давно не вместе.
— Она моя подруга.
— А я тебе кто?
Лида не ответила.
Он взял её за плечи.
— Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
— Я тебя люблю.
Он произнёс это без красивых слов, почти буднично, и именно поэтому ей стало страшно.
— Не говори.
— Уже сказал.
Она ушла одна.
А через неделю поцеловала его сама.
Два месяца Лида жила в счастье, которого одновременно хотела и стыдилась. Несколько раз садилась писать Зине. «Мне надо тебе сказать…» Потом рвала лист. Пришло письмо о новом приступе у Зининой матери — не время. Потом мать положили в больницу. Потом заболела Зина.
«Ещё немного».
Теперь Зина приехала просить её помочь вернуть Колю.
К вечеру из открытых окон клуба уже неслась музыка. У крыльца толпились ребята, девушки поправляли прически, старушки расположились на дальней лавке наблюдать за молодёжью.
Лида пришла в сером платье.
Коля сразу заметил.
— Ты чего, как на собрание?
— Нормальное платье.
— А синее?
— Не захотела.
Он вгляделся.
— Что случилось?
— Потом.
Коля машинально сунул руку в карман. Лида перехватила его запястье.
— Не здесь.
Он понял.
— После танцев?
Она кивнула.
Заиграл вальс.
И тогда в дверях появилась Зина.
Она успела переодеться в светлое платье с мелкими синими цветами, уложила волосы, подкрасила губы. Увидев Лиду, улыбнулась. Потом взгляд скользнул дальше.
Улыбка на миг замерла.
Коля тоже увидел её.
— Зина…
Она подошла.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
— Не ждал?
— Нет.
— Значит, сюрприз получился.
Она посмотрела на Лиду, словно приглашая её разделить удавшуюся шутку.
Коля нахмурился.
— Ты знала?
— С утра.
— Я попросила молчать, — быстро вмешалась Зина. — Хотела сама появиться.
Заиграла музыка.
Зина протянула Коле руку.
— Потанцуем?
Он посмотрел на Лиду.
— Идите, — сказала она.
Они вышли в круг.
Кто-то из заводских ребят, заметив их, засмеялся:
— Гляди-ка! Наша пара снова встретилась!
По залу прокатился смешок.
Зина положила ладонь Коле на плечо. Он держал её за талию, но лицо оставалось чужим, настороженным. И всё же со стороны они выглядели так, будто год разлуки был досадной паузой, которую теперь можно просто вычеркнуть.
Лида вышла.
За клубом пахло сиренью, пылью и нагретыми за день досками. Музыка сюда доходила приглушённой, словно из чужой жизни.
Через несколько минут появился Коля.
— Она приехала ко мне?
— Да.
— Мириться?
Лида кивнула.
— И ты должна была задержать меня после танцев?
— Она попросила.
— А ты?
— Не успела ответить.
Коля провёл рукой по лицу.
— Ты два месяца не можешь сказать ей про нас, но помочь ей вернуть меня готова?
— Она моя подруга.
— А я кто?
Лида подняла глаза и не нашла ответа, который не прозвучал бы жестоко.
Коля отступил.
— Понятно.
— Нет. Не понятно. Я не могу выйти к ней и сказать: «Пока ты сидела возле больной матери, мы с Колей полюбили друг друга».
— Тогда я скажу сам.
— Нет.
— Почему?
Лида посмотрела на освещённые окна клуба.
— Потому, что сначала должна сказать я.
Зина сидела на скамейке. Лида направилась к ней.
— Мы с Колей встречаемся, — сказала она, присаживаясь рядом.
Зина подняла глаза.
— Давно?
— С весны.
— С весны…
Лида кивнула.
Зина долго смотрела на свои туфли.
— Я тебе писала. Про него спрашивала.
— Знаю.
— А ты отвечала: «Всё нормально».
— Тогда ещё ничего не было.
— А когда стало?
Лида с трудом произнесла:
— Боялась.
— Чего?
— Потерять тебя.
Зина тихо усмехнулась.
— Прекрасно сохранила.
Лида опустила голову.
— Он тебя любит?
Ответить оказалось тяжелее, чем признаться в собственной любви.
— Да.
— А ты его?
— Да.
Зина отвернулась. На мгновение Лиде показалось, что подруга сейчас заплачет, но та только разгладила ладонью юбку.
— Я всю дорогу думала, что ему скажу. Мать ещё весной твердит: «Поезжай, дурная, пока не поздно». Я платье новое купила. Хотела после танцев увести его к реке, на нашу старую скамейку.
Она коротко рассмеялась.
— Красиво придумала.
— Прости.
Зина резко повернулась.
— Ты не виновата. Мы сами всё разрушили.
Лида замолчала.
Коля вошёл и сразу направился к девчонкам.
— Я приехала к тебе мириться. Знаешь? — Зина подняла на него глаза.
Он медленно кивнул.
— Почему второй раз не написал?
— Потому что ты ответила: всё правильно.
Зина посмотрела на него и вдруг улыбнулась кривой улыбкой.
— Вот и всё, Коля. Я ждала письма. Ты ждал письма. И оба решили, что гордость важнее.
Взгляд её переместился на Лиду.
— А рядом с тобой всё это время была она.
— Не надо, — сказал Коля. — Это я первый к ней пришёл.
— Какая разница, кто первый? Ни один не сказал мне правду.
— Твоим я уже не был.
Зина поднялась.
— Это ты мне сейчас объясняешь? Когда я приехала сюда с вещами?
Коля замолчал.
Она вышла.
Лида догнала её у перекрёстка.
— Зина!
Та не остановилась.
Лида схватила её за локоть.
— Не уезжай так.
— Отпусти.
— Пожалуйста.
Зина вырвала руку.
— У тебя теперь привычка — не отпускать то, что не твоё?
Лида отступила.
Слова повисли между ними.
Зина тоже остановилась.
— Я не хотела.
— Хотела.
— Да. В эту минуту хотела.
Они несколько секунд молчали.
— Ты должна была написать, — сказала Зина уже тише. — Даже если боялась.
— Знаю.
— Почему не написала?
Лида посмотрела на тёмные окна домов.
— Потому, что всю жизнь мне казалось, что сначала выбирают тебя. На танцах, в компании, везде. Ты входишь — и тебя сразу видят. А я рядом. И когда Коля посмотрел на меня так, как раньше никто не смотрел, я испугалась: стоит тебе узнать — и всё снова станет твоим.
Зина смотрела на неё ошеломлённо.
— Ты правда так думала?
— Да.
— А я тебе завидовала.
Лида вскинула глаза.
— Мне?
— Тебя любят просто так. А мне всегда казалось, что за своё место надо драться.
Где-то за домами играла гармонь. Ночь пахла тёплой землёй и сиренью.
— Иди к нему, — кивнула в сторону клуба Зина.
— Не могу.
— Думаешь, если просидишь ночь, мучаясь ради меня, мне станет легче? Не делай из моего несчастья памятник.
— Я не знаю, как теперь правильно.
Зина устало улыбнулась.
— Правильно уже не получится. Теперь будет только дальше.
Утром Лида проснулась — Зины уже не было.
На столе лежали три перламутровые пуговицы.
Под ними короткая записка:
«Третью всё-таки нашла. Пришей».
Лида убрала их в ящик.
Три месяца Зина не отвечала. Лида писала — сначала часто, потом реже, потому что каждое письмо стало казаться вторжением в чужую боль.
С Колей они виделись, но коробочку он больше не доставал. Между ними появилось осторожное молчание.
В сентябре он сказал:
— Мы что, должны дождаться от Зины разрешения жить?
— Я не жду разрешения.
— Тогда чего ты ждёшь?
Лида не ответила.
— Если хочешь, чтобы ушёл, скажи.
— Не хочу.
— Тогда перестань всё время оглядываться.
В октябре пришло письмо.
Зинин почерк Лида узнала сразу.
«Мама умерла. Вчера похоронили. Не приезжай. Я сейчас тебя видеть не хочу. Но написала тебе, потому что больше некому».
Вечером Лида села в поезд.
Зину она нашла на кладбище возле свежего холмика. Та сидела на мокрой скамейке, без платка, и мелкий дождь серебрился в её волосах.
— Я просила не приезжать.
Лида села рядом.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Потому, что ты написала мне.
Они долго молчали.
Потом Зина произнесла:
— Мама перед смертью спрашивала, не приехала ли ты.
— Она знала?
— Всё.
— И что сказала?
— Что мы обе дуры.
Лида опустила голову.
Зина потёрла замёрзшие пальцы.
— Ещё сказала, что человек не становится твоим только потому, что ты первая его полюбила.
Лида молчала.
— Я на неё накричала. Сказала, что она ничего не понимает. А вечером её не стало.
Лида протянула руку.
Зина посмотрела и всё-таки положила свою ладонь сверху.
— Я ещё злюсь на тебя. Иногда так, что видеть не могу.
— Хорошо.
— Что хорошего?
— То, что ты говоришь со мной.
Зина всхлипнула и вдруг усмехнулась.
— Помнишь, как в пятнадцать лет мы у тётки варенье украли?
— Ты украла.
— А ложки?
— Ложки я принесла.
— Значит, обе виноваты.
Они рассмеялись, и от этого смеха обеим стало ещё больнее.
Через два дня Коля встретил Лиду на станции. У калитки спросил:
— Как она?
— Плохо.
— А вы?
— Помирились.
Коля посмотрел на неё, потом молча обнял.
Расписались в декабре. Без ресторана и оркестра. После загса собрались у Прасковьи Егоровны, сдвинули столы, достали наливку, поставили немудреное угощение. Зина не приехала. Утром почтальон принёс телеграмму: «ЛИДА КОЛЯ ЖЕЛАЮ ВАМ НЕ ИСПУГАТЬСЯ СЧАСТЬЯ КОГДА ОНО УЖЕ ПРИШЛО ЗИНА».
Лида перечитала несколько раз и подошла к окну.
Коля обнял сзади.
Весной в дверь постучали. На крыльце стояла Зина с охапкой сирени.
— Долго я тут буду?
Лида молча отступила. Пили чай вдвоём. Говорили о заводе, знакомых, Прасковье Егоровне, о чём угодно, лишь бы не подходить к главному слишком быстро. Потом Зина заметила на вешалке пальто. Подошла. На нём были три одинаковые перламутровые пуговицы. Она тронула нижнюю пальцем.
— Пришила.
— Да.
— Криво.
— Сама вижу.
Зина обернулась.
— Счастлива?
Лида не отвела глаз.
— Да.
Зина кивнула.
— Хорошо.
— Я всё равно должна сказать.
— Не надо.
— Мне надо.
Подруга замолчала.
— Прости меня.
Зина долго смотрела ей в лицо.
— За то, что полюбила Колю, я тебя не прощу.
Лида побледнела.
— Потому, что за любовь прощения не просят, — закончила Зина. — А за то, что молчала, когда должна была сказать правду… вот за это мне ещё понадобится время.
Лида кивнула.
— Не соглашайся так покорно. Раздражает.
Лида невольно улыбнулась.
Зина тоже.
Потом открыла руки.
— Иди сюда, пока я не передумала.
Они обнялись.
Не так, как прежде. Прежнего уже не существовало. Между ними навсегда осталось то лето, Зинина боль, Лидино молчание, мужчина, которого одна потеряла, а другая обрела.
— Я сейчас уйду, пойду к тёте Поле. А потом уеду. Будьте счастливы.
Зина собралась быстро. На просьбы остаться — не реагировала.
Вечером за окном шёл тёплый весенний дождь. На подоконнике пахла сирень, на кухне закипал чайник, а из соседнего дома доносилась музыка. Лида ждала мужа с работы. ОН вот — вот должен был вернуться.
Конец.















