Всё, батя, отъездился, ключи у меня! – сказал сын

Ключи он вынул из отцовой куртки на вешалке в сенях, едва переступил порог, и с матерью толком не поздоровался. Ехал он из области с тяжёлым сердцем, всю дорогу и злился, и боялся, а всё оттого, что у магазина в сумерках отец въехал на машине в ворота… Крыло себе помял, хозяйке ворота выгнул, хорошо хоть никого рядом не оказалось! Нонна позвонила сыну в тот же вечер и плакала в трубку, Кирилл половины слов не разобрал, понял только, что батя, который всю жизнь при машине и ни во что ни разу не въезжал, въехал в ворота. Теперь мать стояла на крыльце и молчала, а отец у своей старенькой машины с помятым крылом даже не сразу к сыну повернулся.

– Ворота там новые поставили, светлые, вот и не разглядел, – проворчал Аркадий Петрович. – Хозяйке я деньги сам отнёс, ворота ей выправят, и крыло я себе выправлю, не боись. Чего шум-то подымать, ровно я человека задавил?

– Ты в ворота въехал, батя. В ворота! – Кирилл даже голос повысил, хоть и не хотел. – А если б там ребёнок стоял? Или соседка твоя с палочкой? Ты бы и её не разглядел, скажешь, светлая была?

Нонна сына не одёрнула. Запасной ключ она ещё накануне прибрала в банку с пуговицами и мужу про то ни слова не сказала, и так ей было спокойнее. Ведь не мальчик уже Аркаша, а гоняет по трассе, и всё ему нипочём! Да только ключи ключами, а было у отца дело, про которое Кирилл в городе, видать, и думать забыл. Автобус в райцентр давно уж ходил раз в неделю, да и то в начале недели, туда пораньше, обратно к ночи, а кому к врачу, кому в аптеку, кому пенсию переоформить – тем как хочешь. Вот отец который уж год и возил соседок по четвергам, это был его день. Захаровна через дорогу, у неё сердце, Матвеевна с края улицы, у той то пенсионный, то давление, а то и ещё кто попросится. Аркадий Петрович этим и жил, ворчал, конечно, что опять ему весь день по очередям торчать, а сам загодя бензин заливал и машину мыл, хоть бы и в грязь ехать.

– На неделе Захаровну к врачу везти, – сказал он, глядя мимо сына. – Она записи три недели ждала, по сердцу. Своих-то я не брошу, ты так и знай, хоть все ключи у меня позабирай!

– Позвонишь мне, бать, что-нибудь придумаю, – ответил Кирилл уже потише. – Такси ей найдём, сам приеду, если надо. Только сам не смей, слышишь? Ни на чём не смей!

Отец ничего ему не ответил, повернулся и ушёл в сарай, и до самого отъезда сына оттуда не показался. Кирилла и жалость брала, и зло на отца, и сам он не знал, чего больше… Не так он хотел, совсем не так! А отцу было стыдно, как не было, пожалуй, никогда в жизни, – родной сын у него, у старого, ключи отобрал, будто у мальчишки, что без спросу в чужой сад залез.

Мать проводила Кирилла до машины, постояла у калитки, пока он разворачивался, и сказала вслед тихо, со вздохом:

– Не позвонит он тебе, Кирюша. Ты ж его знаешь… Он скорей пешком пойдёт, чем тебя просить станет!

Захаровна пришла через дорогу накануне четверга, когда уже и свет в окнах зажгли. Была она давно вдова, жила одна, ходила с палочкой, а на язык была острая, палец в рот не клади, с ней на улице лишний раз и спорить никто не брался.

– Аркаша, завтра-то едем? – спросила она с порога, даже не присев. – Мне к девяти велено, не проспи смотри! Три недели ждала, хоть ползком, а доберусь, так и знай!

– Едем, – ответил Аркадий Петрович и на жену не глянул. – Не боись, доедем. Собирайся пораньше, за тобой зайду.

Едва Захаровна ушла, Нонна не выдержала.

– На чём, Аркаша? На чём едем-то? Ключи у Кирюши, а запасной я прибрала, и не ищи даже!

– До трассы дойдём, там поймаем, – буркнул муж. – Люди не звери, старую женщину подберут.

– Три километра? Да она с палкой еле до магазина доходит! Аркаша, ну что ты, опомнись!

– Дойдём, говорю. Потихоньку, а дойдём.

Тут у него и телефон зазвонил. Кирилл спрашивал, как с Захаровной, решилось ли, и голос у него был усталый, после работы.

– Решили, – ответил ему отец, отвернувшись к окну. – Сосед везёт, не беспокойся. Работай себе.

Нонна стояла рядом и молчала. Ещё раз мужа при сыне позорить она не стала, и одного раза хватило, а стыдно ей стало сразу, едва трубка легла на стол, и полночи она потом проворочалась, думая, как же это так – сын поверил, а она смолчала. Кирилл и правда поверил, ещё и обрадовался, что всё решилось по-соседски. А у кого в селе машины были, у тех их в будни дома не бывало: один на заработках, другой в город ездил совсем в другую сторону, у третьего машина который месяц стояла разобранная.

Шли они по просёлку затемно, Аркадий Петрович с фонариком впереди, Захаровна с палочкой следом, и отдыхали по дороге не раз, она на пеньке, он стоя, курить он давно бросил, а тут пожалел, что бросил. Захаровна, конечно, сразу спросила, где машина и почему пешком, а соврать ей Аркадий Петрович не смог, хоть сыну и соврал.

– Сын ключи забрал, – сказал он. – За ворота эти, будь они неладны!

– Ну и правильно забрал! – засмеялась Захаровна и даже остановилась. – Гоняешь, гоняешь, а сам-то в сумерках видишь ли, Аркаша?

– Вижу, не хуже твоего, – ответил он и сделал вид, что вопроса не понял.

– Ну-ну… А я-то куда теперь без машины, а? – Захаровна опять засмеялась, только уже не так весело. – Ты меня, милок, на трассе-то не потеряй, я старая, меня никто не подберёт, решат, что сама от дома ушла!

Подобрал их на трассе мужчина на легковой, сам из машины вышел и помог Захаровне сесть, а до райцентра всю дорогу молчал и только на прощание махнул рукой. В поликлинике отсидели очередь, в аптеке тоже, к обеду всё было сделано. Стыдно было Аркадию Петровичу перед соседкой, что не на своей машине её везёт, а на чужих людях, да только и легко было отчего-то, что она его не жалеет, а смеётся.

– Обратно тоже поймаем, – сказал он ей у аптеки. – Не боись, к вечеру дома будем!

Кириллу мать позвонила на работу, когда за окнами уже смеркалось, и с первых слов сказала прямо:

– Кирюша, соврал он тебе вчера, а я смолчала. Не сосед их повёз! Он Захаровну пешком повёл до трассы, затемно ещё. Днём позвонил, говорит, стоим на выезде из райцентра, обратно никто не берёт, кто полный едет, кто не в нашу сторону, а такси сказали – сегодня никак. Я всё ждала, думала, вот-вот подвезут, а их нет. И трубку он больше не берёт! А тут снег пошёл, мокрый, темнеет… Кирюша, я не знаю, где они!

Кирилл набрал отца, и в трубке ему сказали, что абонент недоступен. Набрал ещё, и ещё, и всё одно. Он отпросился, сам не помнил у кого и как, и поехал, и всю дорогу думал, что это он, он сам выгнал их на эту трассу, а вчера ещё и поверил про соседа, обрадовался, дурак! Страшно ему было за Захаровну, старую совсем, страшно за отца, который тоже не молоденький, и мокрый снег лепил в стекло, а дворники еле успевали.

Отца он увидел издалека – тот стоял у самой обочины, за остановкой, и махал рукой каждой машине, а машины шли мимо, обдавая его грязью. Захаровны рядом не было. Кирилл встал у павильона, выскочил, и сердце у него не на месте было, пока не спросил.

– Ты чего тут стоишь, бать? Где Захаровна?

– На заправке она, через дорогу, – ответил отец. – Пустили посидеть, там тепло. А я тут ловлю.

– Да ты ж промок весь! Чего ты мне не позвонил, батя? Я ж тебе говорил!

– А ты думал, я их брошу? – Аркадий Петрович на сына глянул так, ровно тот спросил что-то несуразное. – Телефон сел ещё днём, а Захаровна свой дома оставила, она его сроду с собой не берёт. Номеров я на память не знаю, все в телефоне были. Да и звонить тебе… сам знаешь.

Кирилл перебежал дорогу и забрал Захаровну с заправки, ей там и правда было тепло, и даже стул нашёлся. В машине Захаровна сразу взялась командовать, где поворот, где яма, где лучше по краю, Кирилл только поддакивал.

– Ты сына-то своего не ругай, Аркаша, он за тебя испугался, – сказала она отцу, а сама Кириллу через плечо: – А ты отца не ругай, Кирюша! Он нас сколько возил, ни разу не отказал, хоть в метель, хоть в грязь. Кто ещё так-то станет?

Совестно сделалось Кириллу от этих слов, сказать было нечего, он промолчал и только ехал потише. У Захаровниной калитки, в темноте, отец долго не мог нашарить щеколду, и Кирилл подумал, что темно, вот и всё.

Дома мать заплакала, обняла мужа прямо в мокрой куртке, а Кирилл сказал ей при отце, ни на кого не глядя:

– В следующий четверг сам их повезу. Отгул возьму.

– Тебе-то зачем? – удивился Аркадий Петрович.

– Затем, батя. Затем!

Аркадий Петрович ничего не сказал. Обидно ему было, что его подменяют, как негодного, хоть за соседок он и был рад, что не придётся им больше пешком по просёлку.

Выехал Кирилл из города затемно, а к родителям приехал, когда соседки уже стояли у калитки, обе в лучших платках. Отец к машине не вышел, смотрел из окна. Захаровна села сама, а Матвеевну, маленькую и тяжёлую, пришлось подсаживать, и она всю дорогу ему за это выговаривала, мол, Аркаша-то подсаживал ловчее. Возле поликлиники она и вовсе подняла крик:

– Аркаша вон у той двери высаживал, где перила, а ты где встал? Мне что, через всю площадь ковылять прикажешь? Давай-ка назад сдавай, милок, не ленись!

Кирилл сдал назад и встал у той двери. Он и знать не знал, кому куда: одной в поликлинику, другой в пенсионный, обеим в аптеку, а Матвеевне ещё и в соцзащиту, и в ту очередь, и в эту. В коридорах сидели такие же, как они, кого кто привёз, кого кто довёл, и Кирилл сидел с ними и думал, что это ведь каждую неделю. Каждую неделю батя так сидел, ждал, возил, подсаживал, не год и не два, и ни разу не пожаловался! А ему, Кириллу, так годами не потянуть, хоть разорвись, работа, полтора часа в одну сторону, дочка в школе…

У кабинета, пока Матвеевна стояла в аптеке на первом этаже, Захаровна вдруг взяла его за рукав и заговорила сама, без всякого его вопроса:

– Ты, Кирюша, на отца не серчай. И за ворота не серчай! Глаз у него левый не видит. С весны ещё. Щурится он, я-то знаю, как это, сама так щурилась, пока мне не сделали. Он нас всё засветло торопил, обратно гнал, раз на обочину колесом съехал – сказал, яма. А мы знали. Мы с Матвеевной всё знали, Кирюша, и молчали… кто ж нас возить-то будет? Мы виноватые, а не он!

Тут-то Кирилл и понял, что ворота были не от старости. Горько ему стало, горше некуда. Он-то на отца злился, что тот сдал, что старый стал и упрямый, а отец полгода один со своим глазом жил и молчал, и ездил, и возил их, и боялся, и никому ничего! Почему не сказал? Кому угодно, матери хотя бы… Вечером Кирилл развёз соседок по домам и в город не поехал. Матери сказал, что останется ночевать, а сам пошёл на кухню, где сидел отец.

– Мне Захаровна сказала, бать. Про глаз, – Кирилл сел напротив и говорил прямо, без обиняков. – Чего ты молчал-то?

– Наговорит она, – отмахнулся Аркадий Петрович. – Язык без костей!

Кирилл ничего не ответил, только смотрел на него, и отец не выдержал, вздохнул и заговорил сам:

– Как в молоке он, Кирилл. С весны. Правым-то я вижу, а левым – как в молоке… Я дорогу до райцентра на память знаю, каждую яму, каждый поворот. А ворота у магазина новые, их на памяти не было, вот и въехал.

– Батя… а к врачу-то почему не пошёл?

– А чего к нему идти? Права у меня до марта, а на замену комиссию проходить. С таким глазом не пропустят, думаю. А к окулисту пойду – так он скажет резать, а резать я не дам. Да ещё и скажет, что за руль нельзя, прямо сейчас, а не в марте! – Аркадий Петрович помолчал. – Думал, до марта поезжу, своих повожу, а там – на лавку. Как Фёдор Ильич. Помнишь? Дети машину у него продали, он сел у ворот на лавку, и скоро не стало его.

Нонна вошла на кухню, когда он про глаз говорил, и всё услышала. Она-то думала, что муж щурится к вечеру от усталости, к старости у всех глаза устают, вот и не придавала значения. Горько ей стало, что столько он молчал, а она рядом жила и ничего не видела.

– Батя, поехали к врачу, – сказал Кирилл. – Это ж лечат, это ж не приговор! Сейчас это быстро делают, сам не заметишь!

– Не поеду. Не дам резать, хоть ты что со мной делай, – Аркадий Петрович поднялся из-за стола и пошёл к двери. – Ключи у тебя – вот и держи.

– Тогда я сам их буду возить, – сказал Кирилл ему в спину. – Всю зиму, до весны!

– Ну и вози.

Кирилл постелил себе на диване и всю ночь не спал. Обидно ему было и страшно сразу: отец выбрал ослепнуть, лишь бы не сдаваться, лишь бы только по его вышло! До весны он, Кирилл, вытянет, это он про себя уже решил, – а дальше-то что? Отец так и будет сидеть у окна, слепнуть потихоньку, а он ездить, пока сам где-нибудь не свалится на этой трассе?

На работе Кирилл договорился, что суббота у него будет рабочая, а четверг свой, и жена не спорила, только вздохнула. В следующий четверг он снова повёз соседок, и Захаровна по дороге в райцентр спросила его:

– Был у врача-то Аркаша?

– Не поедет, – ответил Кирилл. – Упёрся, и всё.

Захаровна ничего на это не сказала. А вечером, когда Кирилл привёз её назад, она не пошла к себе, а развернулась и с палочкой через дорогу пошла к Аркадию Петровичу, сама, не дожидаясь, пока её кто проводит.

– Ты чего, Аркаша, глаз жалеешь? – спросила она с порога кухни. – Мне его делали, полчаса всего, к вечеру домой отпустили! Ты ж меня сам в область возил, когда у тебя ещё глаз-то в порядке был, неужто забыл? В коридоре сидел, ждал, как приклеенный!

– Тебе одно, мне другое, – буркнул Аркадий Петрович.

– Да какое ж другое! Это мы тебя до этого довели, Аркаша. Молчали, лишь бы ездить, лишь бы нам удобно было… – Захаровна села на табуретку и палочку к столу прислонила. – Не поедешь – я и с Кирюшей не поеду! Пойду пешком до трассы, как ты меня водил. Вот увидишь, пойду!

Аркадий Петрович долго молчал, смотрел в стол, а она сидела и ждала, никуда не торопилась.

– Я с тобой в коридоре посижу, – сказала Захаровна совсем тихо. – Мой черёд.

Кирилл в это время во дворе разворачивал машину, ехать в город. Отец вышел к нему на крыльцо, постоял, а потом подошёл и сказал сам, без всяких уговоров:

– В четверг и меня вези. К глазнику запишусь.

Кирилл не сразу и понял, что отец сказал. Переспросить хотел, а потом глянул на него и не стал.

– Повезу, батя, – ответил он. – Конечно, повезу!

Непривычно было Аркадию Петровичу, что не он теперь везёт, а его везут, и стыдно немножко. А у Кирилла на душе стало легко, хоть пой, – отец сам решил, без всяких его ключей! Нонна вышла на крыльцо следом за мужем и сказала обоим:

– Только Захаровну не забудьте, она с тобой собралась, Аркаша. Она, небось, уж и платок новый достанет!

Окулист в райцентре принял Аркадия Петровича только в конце ноября, по записи, как всех. Сказал – катаракта, дал направление в областную, а там анализы, справки, очередь… В середине января сделали операцию, по полису, бесплатно, отец две ночи прожил у Кирилла в городе, а Захаровна, как и обещала, сидела в коридоре, Кирилл её сам привёз. Через месяц Аркадий Петрович уже видел всё, и левым глазом тоже. Все четверги той зимы соседок в райцентр возил Кирилл, а в марте отец прошёл комиссию и получил новые права.

Приехал Кирилл к родителям в выходной и сам, из своего кармана, отдал отцу ключи.

– На, батя. Не отъездился ещё, – сказал он. – Только уговор: засветло и только до райцентра, дальше ни-ни!

Нонна достала из банки с пуговицами запасной ключ и тоже отдала мужу, тут уж все трое засмеялись. В первую же их поездку Захаровне было к одиннадцати, и в десять Кирилл с работы позвонил отцу:

– Доехали?

Трубку взяла Захаровна. Отец как раз ставил машину у поликлиники и велел ей ответить, не отвлекать же его.

– Доехали, Кирюша! Ставит вот. Глядит в оба! – а сзади Матвеевна уже ворчала, что встал он не у той двери, а вот Кирюша-то вставал где надо.

«Отъездился» Кирилл сказал отцу осенью сгоряча, со страху, а ключи отдал весной с лёгким сердцем. И не потому отец снова сел за руль, что не сдался, а потому, что сдался вовремя, когда было кому за него посидеть в коридоре.

Оцініть статтю
Додати коментар

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Всё, батя, отъездился, ключи у меня! – сказал сын
— Если бы ты любил, ты бы выбрал меня. А ты выбрал маму, — заявила Юля. Только так ли это было?