— Я Илону позвал, — сказал Глеб за ужином, накладывая себе рыбу. — На субботу. Ну а что? Мы же взрослые люди.
Полина положила вилку на край тарелки.
— На мой день рождения?
— На твой юбилей, — поправил Глеб. — Пятьдесят лет, Поль, это событие. Максим будет, а Илона его мать. Неудобно будет, если сын придёт, а мать нет. Мы же цивилизованные люди.
— Глеб. Это мой праздник.
— Ну и что? Она тебе разве мешает? Она нормальная. Она тебе в прошлый раз крем подарила.
— От морщин.
— Ну, хороший же крем. Дорогой. Из лучших побуждений.
Полина посмотрела на мужа. Пятьдесят два года, седой, крупный, в домашней футболке с надписью «Балтийский флот». Глеб говорил спокойно, разумно, как говорил всегда, когда речь шла об Илоне. Тем самым голосом, которым объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее.
— Я позвонил ей сегодня, — добавил он. — Она обрадовалась. Сказала, обязательно придёт.
Полина ничего не ответила. Она встала, убрала тарелку и пошла в ванную. Включила воду и долго стояла, глядя на своё лицо в зеркале. Пятьдесят лет через три дня. Морщины от глаз к вискам. Как раз для крема.
***
Девять лет назад, когда они поженились, Полина знала про Илону всё, что положено знать второй жене. Первая жена Глеба. Двенадцать лет брака. Сын Максим, тогда ему было семнадцать. Развелись «по-хорошему», без судов, квартиру Глеб оставил ей и сыну.
— Мы с Илоной остались друзьями, — сказал Глеб на втором свидании. — Ради Максима. Ты не против?
Полина была не против. Ей было сорок один, за плечами свой развод, свой сын Даня, тогда пятнадцатилетний, и свой бывший, Слава, с которым она прожила десять лет и с которым после развода не разговаривала года три. Она тогда подумала: какой взрослый человек, как спокойно говорит о бывшей. Ей это даже понравилось.
Через год она поняла, что «друзьями» значит другое.
Илона была на всех праздниках. На дне рождения Глеба, на Новом году, на Максимовом выпускном, на Максимовом дне рождения, на годовщине свадьбы Глебовых родителей. «Ради Максима». Когда Максим уехал учиться в Петербург, Илона всё равно приходила. «Ну, по традиции».
Илона звонила Глебу в одиннадцать вечера. У неё тёк кран, у неё не заводилась машина, у неё в квартире выбило пробки. Глеб вставал, одевался и ехал. На другой конец Калининграда, на Сельму. Возвращался через два часа, усталый и довольный, как человек, который сделал доброе дело.
— Поль, ну она же одна. Ей некому помочь.
— У неё есть сантехник. И автосервис. И электрик. Их вызывают по телефону.
— Ну зачем чужие люди, если есть я.
Когда они выбирали машину, Глеб позвонил Илоне посоветоваться насчёт цвета. «У неё вкус». Машину купили серебристую, как сказала Илона. Полина хотела вишнёвую.
На Максимовом выпускном из института, в Петербурге, фотограф попросил встать «маму и папу» рядом с сыном. Глеб встал слева, Илона справа, а Полине сказали: «Полина, сними нас, ты же у нас профессионал». Полина сняла. Шестьдесят кадров. На всех она за кадром.
А в прошлом году, на её сорок девять, Илона позвонила в половине десятого вечера, когда гости ещё сидели у них на Бассейной. У Илоны не открывалась входная дверь, заело замок. Глеб встал из-за стола, сказал гостям: «Я на полчасика, ребята, не расходитесь», и уехал. Вернулся в первом часу. Гости к тому времени разошлись, а Полина мыла посуду и считала тарелки. Двенадцать тарелок. Ни одной разбитой. Она тогда очень старалась ни одной не разбить.
— Замок старый, — сказал Глеб, вешая куртку. — Я ей личинку поменял. Ты чего такая?
— Какая?
— Ну, такая. Поль, ну не начинай. Мы же взрослые люди.
***
Полина работала фотографом в Центральном ЗАГСе Калининграда, во Дворце бракосочетаний на Ленинском. Двадцать лет. За эти годы она сняла, по её подсчётам, около одиннадцати тысяч свадеб. Она знала про браки то, что не знает ни один психолог: как жених держит невесту за руку, когда думает, что никто не видит, куда смотрит невеста во время клятвы, кто из гостей плачет от радости, а кто от облегчения.
И она знала одну вещь, которую узнаёшь только через объектив. По лицу на фотографии видно, кого человек любит. Не по тому, с кем стоит рядом. По тому, на кого смотрит, когда думает, что не снимают.
Свадебные фотографии со своей свадьбы с Глебом Полина однажды пересмотрела, через год после свадьбы, просто так. На одной из них, общей, гости стояли на ступенях ЗАГСа. Полина в центре, Глеб рядом. И Глеб смотрел не на неё. Он смотрел влево, за край кадра. Полина долго не могла понять, на кого. Потом вспомнила: за краем кадра стоял Максим. С матерью. Илона приехала поздравить «по-дружески».
Тогда Полина убрала фотографию в альбом и больше её не доставала.
***
На следующий день после разговора про Илону Полина позвонила подруге Тане. Таня работала регистратором в том же ЗАГСе и говорила вслух то, что Полина думала про себя.
— Он её позвал? На твой юбилей? — Таня даже присвистнула в трубку. — Поль, это уже не дружба. Это диагноз.
— Он говорит, мы взрослые люди.
— Взрослые люди, Поль, бывших на юбилеи не зовут. Взрослые люди с бывшими здороваются в магазине и проходят мимо. — Таня помолчала. — Слушай. А давай ты тоже кого-нибудь позовёшь. Своего бывшего. Славу. Посмотрим, какой он взрослый, твой Глеб, когда это его касается.
— Тань, это глупо.
— Почему глупо?
— Потому что я не умею мстить. Я умею снимать.
— Глупо девять лет смотреть, как муж к бывшей кран чинить ездит. А это не глупо. Это зеркало. Ты же фотограф, ты знаешь, как люди на себя в зеркало смотрят.
Вечером Полина позвонила Дане. Сыну было двадцать четыре, он работал в порту, в отделе логистики, и жил с девушкой Олесей на Острове.
— Дань. Если я на юбилей позову папу, тебе нормально будет?
Даня помолчал секунды три.
— Мам. Тебя кто покусал?
— Даня!
— Ну а что я должен подумать? Одиннадцать лет вы друг другу только через меня приветы передавали. «Передай отцу, что тапки его на антресолях». «Передай матери, что тапки ей». Я эти тапки возил туда-обратно, как курьер.
— Глеб позвал Илону.
— А. — Даня помолчал ещё. — Ну, тогда понятно. Мам, зови. Я за. Только предупреди папу, что Глеб будет. Он его в лицо не видел ни разу, он про него знает только, что «Глеб на машине хорошей ездит».
— А что ещё он знает?
— Что ты с ним стала смеяться реже, — сказал Даня. — Я ему так сказал года три назад. Он не спрашивал, я сам сказал. Извини.
***
Славе Полина не звонила одиннадцать лет. С тех пор, как они разделили квартиру и расписались в бумагах. Разошлись тогда тихо, без скандалов, просто устали друг от друга. Слава был молчаливый, рукастый, вечно в мастерской, пах машинным маслом и рекой. Он чинил катера и яхты на Преголе, у Двухъярусного моста. Полине тогда хотелось разговаривать, а Слава умел только чинить.
Номер у него был тот же.
— Поля? — Голос был удивлённый. — Ты? Что-то с Даней?
— С Даней всё хорошо. Слав, у меня в субботу юбилей. Пятьдесят. Приходи.
Слава молчал так долго, что Полина успела пожалеть, что позвонила.
— Поля, а Глеб твой не против?
— Глеб позвал свою бывшую жену, — сказала Полина. — Сказал, что мы взрослые люди. Вот и я подумала: взрослые так взрослые. Ты же отец моего сына. Даня будет. Неудобно, если сын придёт, а отца нет.
Слава помолчал ещё.
— Поль, ты это специально.
— Специально, — призналась Полина. — Но и не только. Слав, мне пятьдесят. Я хочу, чтобы на моём празднике был хоть один человек, который меня знал до морщин.
— Приду, — сказал Слава. — А где?
— На теплоходе. На Преголе. «Балтийская звезда», от Рыбной деревни, в шесть.
— Знаю её, — сказал Слава. — Я ей в прошлом году винт менял. Хорошая посудина.
***
Глебу она сказала в четверг. Так же, как он ей: за ужином, накладывая себе салат.
— Я Славу позвала. На субботу. Ну а что? Мы же взрослые люди.
Глеб поставил стакан.
— Какого Славу?
— Своего. Бывшего мужа. Даня будет, неудобно, если сын придёт, а отец нет. Мы же цивилизованные люди.
Глеб смотрел на неё молча секунд десять. Полина видела, как у него на шее проступает красное пятно, медленно, снизу вверх, как вода в стакане.
— Это другое, — сказал он наконец.
— Чем?
— Тем, что вы со Славой. Вы не общались одиннадцать лет. Вы чужие люди. А мы с Илоной друзья.
— А, — сказала Полина. — То есть если бы я со Славой одиннадцать лет дружила, к нему по ночам кран чинить ездила и машину с ним выбирала, тогда было бы нормально?
Глеб открыл рот и закрыл.
— Поль. Ты это нарочно. Из-за Илоны.
— Нарочно, — согласилась Полина. — Из-за Илоны. Ты же сказал: мы взрослые люди. Я твои слова повторила. Они тебе не нравятся?
Глеб встал, ушёл в комнату и закрыл дверь. Через полчаса Полина услышала, как он звонит. Тихо, но в их двушке на Бассейной всё было слышно.
— Илон. Тут такое. Полина бывшего позвала. Да. Славу этого. На теплоход. Нет, я не знаю, что делать. Ты придёшь? Ну, приходи. Ну, если что, хоть с тобой поговорить будет.
Полина стояла в коридоре с полотенцем в руках и думала, что это, наверное, первый раз за девять лет, когда она слышит, как муж жалуется на неё бывшей жене. И что, скорее всего, не первый.
В пятницу, накануне юбилея, Полина гладила платье. Тёмно-синее, купленное специально, с вырезом лодочкой. Она его три раза мерила в магазине и один раз чуть не вернула. Глеб сидел на диване и смотрел футбол без звука.
В одиннадцать у него зазвонил телефон.
— Да, Илон. Опять? Ну, перекрой вентиль под раковиной. Не можешь? Ладно. Сейчас.
Он встал и пошёл в прихожую за курткой.
— Глеб, — сказала Полина, не поднимая головы от утюга. — Завтра в шесть теплоход. Мне пятьдесят лет. Я тебя прошу. Один раз. Не езди.
Глеб остановился в дверях комнаты.
— Поль. Там вода на полу. Соседей зальёт.
— Пусть вызовет аварийку. Ноль четыре. Круглосуточно.
— Ну зачем аварийку, если я за двадцать минут доеду.
Он уехал. Полина догладила платье, повесила его на плечики на дверцу шкафа и села на диван, где только что сидел Глеб. Футбол шёл без звука. Кто-то забил гол, игроки бежали обниматься. Она смотрела на них и думала, что завтра увидит Славу, которого не видела одиннадцать лет, и что ей совсем не страшно. Страшно ей было только одно: что Глеб и завтра на её празднике будет смотреть за край кадра.
Глеб вернулся в половине второго. Мокрый до колен.
— Прокладка, — сказал он. — Копеечная. Поль, ты не спишь?
Полина не спала. Но ответила, что спит.
***
«Балтийская звезда» стояла у причала Рыбной деревни, белая, с синей полосой по борту и флажками на тросах. Полина арендовала её на три часа, за свои, от премии. Столы на верхней палубе, музыкант с гитарой, морс и лимонады в кувшинах, бутерброды с килькой и зеленью, сырная тарелка, тарталетки с креветками. Кильку Полина любила с детства, с тех пор, как бабушка в Зеленоградске делала такие бутерброды по воскресеньям.
Гости поднимались по трапу с цветами. Таня с мужем. Двое коллег из ЗАГСа. Соседка Мира Абрамовна, восемьдесят два года, в шляпе. Даня с девушкой. Максим, Глебов сын, прилетел из Петербурга, обнял Полину и сказал: «Тётя Поля, с юбилеем, вы лучше всех». Он всегда звал её тётей Полей, и она за девять лет к этому привыкла.
Глеб стоял у трапа, встречал гостей и каждые две минуты смотрел на часы.
Слава пришёл ровно в шесть. В тёмном свитере, с букетом белых тюльпанов. Остановился у трапа, увидел Глеба, кивнул.
— Здравствуйте. Вячеслав.
— Глеб, — сказал Глеб и руку подал не сразу.
Слава поднялся на палубу, подошёл к Полине и поцеловал её в щёку.
— С юбилеем, Поль. Хорошо выглядишь.
— Без крема, — сказала Полина.
Слава не понял, но улыбнулся.
Даня подошёл к отцу, обнял. Глеб смотрел на это от трапа.
Илона пришла в двадцать минут седьмого. В бежевом пальто, с высокой причёской, с коробкой, перевязанной лентой. Поднялась по трапу, обняла Глеба, потом Максима.
— Полиночка, с праздником! — Она протянула коробку. — Это тебе. Сыворотка. Французская. От пигментных пятен. В нашем возрасте, сама понимаешь.
— Спасибо, Илона, — сказала Полина. — Ты очень внимательная.
Илона повернулась, увидела Славу, стоящего у борта с тарелкой бутербродов, и остановилась.
Слава увидел её и тоже остановился. С бутербродом на полпути ко рту.
— Слава? — сказала Илона.
— Илона? — сказал Слава.
Над верхней палубой повисла тишина. Музыкант с гитарой перестал играть на полуаккорде.
***
— Вы знакомы? — спросила Полина. Она переводила взгляд с одного на другую.
Илона покраснела. Слава поставил тарелку на борт.
— Мы, — сказала Илона. — Мы, ну. Встречаемся. Два месяца. Познакомились в приложении. Он мне сказал, что его зовут Вячеслав, что он ремонтирует катера. Я не знала, что он твой.
— Бывший, — поправила Полина.
— Бывший, — эхом повторил Слава. — Поля, я не знал, что Илона — это та Илона. Она мне про своего бывшего рассказывала. Глеб, мол. Друзья. Я думал, мало ли Глебов в Калининграде.
Таня, стоявшая у стола, сказала громко, на всю палубу: «Ну, это лучший юбилей в моей жизни».
Мира Абрамовна поправила шляпу и спросила у Полининой коллеги: «Деточка, а кто чей бывший, я что-то запуталась?»
Но Полина на них не смотрела. Полина смотрела на Глеба.
Двадцать лет за объективом. Одиннадцать тысяч свадеб. Она знала, как выглядит лицо мужчины, который ревнует. Не злится, не обижается, а ревнует. Это видно по скулам: они каменеют. По глазам: они становятся маленькими и не моргают. По рукам: пальцы сжимаются сами.
Когда она позвала Славу, Глеб злился. Красное пятно на шее, хлопнувшая дверь.
Сейчас Глеб ревновал. Скулы, глаза, кулаки. Он смотрел на Илону рядом со Славой. Не на Полину. На Илону.
Полина достала из сумки фотоаппарат. Свой рабочий «Никон», с которым никогда не расставалась. Подняла. Навела. Щёлкнула. Три раза.
Глеб не заметил. Он смотрел на Илону.
***
— Илона, — сказал Глеб, и голос у него был чужой, низкий. — Ты почему мне не сказала?
— Что не сказала? — Илона повернулась к нему.
— Что ты с кем-то встречаешься.
— Глеб. — Илона смотрела на него с удивлением. — А почему я должна тебе говорить? Мы двенадцать лет как в разводе. Мы же взрослые люди.
Таня у стола тихо засмеялась в салфетку.
Глеб стоял посреди палубы, между бывшей женой с её новым мужчиной и нынешней женой с фотоаппаратом. Он посмотрел на Полину. Увидел фотоаппарат. Понял.
— Поль. Ты что, снимала?
— Снимала, — сказала Полина. — Привычка. Я двадцать лет снимаю, как люди смотрят на тех, кого любят.
Максим, Глебов сын, стоял у борта рядом с Даней и смотрел на отца. Потом подошёл к Полине и сказал тихо:
— Тётя Поль. Можно я скажу? Он всегда так. Когда мама с кем-то встречалась, он с ней по месяцу не разговаривал. Я думал, вы знаете.
— Не знала, Максим.
— Мама поэтому никого себе и не заводила. Двенадцать лет. Он ей звонил и узнавал. А она думала: ну зачем, если всё равно Глеб будет злиться. — Максим посмотрел на мать, которая стояла рядом со Славой и почему-то держала его за рукав. — Я рад, что она со Славой. Он нормальный. Он мне вчера по телефону про винты рассказывал час.
***
Музыкант, который всё это время стоял с гитарой и не знал, что делать, наконец заиграл. Что-то тихое, без слов. Гости, чтобы скрыть неловкость, кинулись к бутербродам. Даня налил всем морса.
Потом Таня постучала вилкой по кувшину и объявила тосты. Первым по старшинству полагалось говорить мужу.
Глеб взял стакан с морсом. Постоял. Посмотрел куда-то поверх голов, на флажки.
— Поля у нас, — сказал он. — Поля у нас человек надёжный. Она никогда не подводит. За двадцать лет ни одной свадьбы не испортила. Она всегда, это, на месте. Мы вот тут собрались все, и старые друзья, и новые. — Он запнулся и посмотрел на Илону. — И это правильно. Мы же взрослые люди. За Полю.
Все выпили морс. Мира Абрамовна, которая сидела рядом с Полиной, наклонилась к ней и сказала довольно громко, по-стариковски:
— Деточка, он тебя сейчас похвалил, как хороший холодильник. Я своему покойному Изе за такой тост неделю бы обед не грела.
Полина засмеялась. Таня тоже. Глеб покраснел и сел.
Вторым говорил Слава. Он встал, держа стакан двумя руками, как держат горячую кружку.
— Я говорить не умею, — сказал он. — Поля знает. Я умею только одно сказать. Когда мы жили на Чернышевского, у нас в ванной был кран, который подтекал. Десять лет подтекал. Я катера чинил, а свой кран не мог. Не доходили руки. Поля, я его так и не починил. Прости. За тебя.
И сел. Гости переглянулись, не очень понимая. А Полина поняла. Она вспомнила тот кран, который капал по ночам, и как она лежала и считала капли. Слава никогда ни за что не извинялся. Это был первый раз.
Слава подошёл к Полине у кормы, где было тише.
— Поль. Я правда не знал.
— Я знаю, Слав.
— Я уйду, если хочешь. И Илону уведу.
— Не надо. — Полина смотрела, как под кормой бурлит вода. — Ты мне только что лучший подарок сделал. Сам того не зная.
— Какой?
— Ты мне показал, на кого мой муж смотрит. Девять лет я не могла понять. Снимала его на всех праздниках, а смотрел он всегда за край кадра. А сегодня он посмотрел в кадр. На Илону. С тобой.
Слава долго молчал. Потом сказал:
— Поль. Я ведь тебе тогда, одиннадцать лет назад, не говорил. А надо было. Ты от меня ушла, потому что я молчал. А я молчал, потому что не умел сказать. Я тебя любил. Просто не умел про это разговаривать. Я умел только винты менять.
— Я знаю, Слав. Я теперь знаю.
— Илона другая, — сказал Слава. — Она разговаривает за двоих. Мне с ней легко. Я молчу, она говорит.
Полина засмеялась впервые за весь вечер.
— Ну, тогда вы друг другу подходите.
***
Теплоход причалил в девять. Гости расходились по трапу. Илона уходила под руку со Славой. На трапе она обернулась к Полине.
— Поль. Ты не против? Ну, что мы со Славой?
— Илона, — сказала Полина. — Мы же взрослые люди.
Илона посмотрела на неё внимательно. Потом вдруг протянула руку и забрала у Полины из рук коробку с французской сывороткой, которую Полина так и держала весь вечер.
— Отдай, — сказала она. — Глупый подарок. Я тебе другой подарю. Нормальный. Без возраста.
Глеб уходил последним. Он молча помог музыканту донести гитару до такси, молча сел в машину рядом с Полиной. Ехали молча. На Бассейной поднялись в квартиру. Полина разулась, прошла на кухню, поставила фотоаппарат на стол.
— Покажи, — сказал Глеб.
Полина включила «Никон» и развернула экраном к нему.
Три кадра. Палуба, флажки, белый борт. Илона рядом со Славой, растерянная. И Глеб. Крупно. Каменные скулы. Маленькие немигающие глаза. Сжатые кулаки.
Глеб смотрел на себя долго.
— Это я? — спросил он.
— Это ты. Когда увидел её с другим.
— Поль. Я не. Это не то.
— Глеб. Я двадцать лет снимаю свадьбы. Одиннадцать тысяч пар. Я знаю, как выглядит это лицо. — Полина говорила спокойно, как объясняла молодожёнам, куда встать. — Я за девять лет ни одного раза не видела у тебя такого лица из-за меня. Даже сегодня, когда пришёл Слава. Ты злился, что я тебе перечу. А из-за Илоны ты ревновал.
Глеб сидел на кухонном стуле, большой, седой, в праздничной рубашке, и молчал.
— Я не знаю, что сказать, — сказал он наконец.
— Ты и не говори. Ты подумай. Мне пятьдесят лет, Глеб. Я больше не хочу стоять за кадром на своих собственных праздниках. Ни у твоей бывшей, ни у тебя.
— Ты хочешь развода?
— Я хочу, чтобы ты понял, на кого смотришь. А потом решишь. Если на неё, я тебя отпущу. Если на меня, то тогда ты больше не поедешь к ней кран чинить в одиннадцать вечера. Ей теперь есть кому чинить. Он хорошо чинит. Я знаю, я с ним десять лет прожила.
***
Глеб думал неделю. Спал в комнате у Дани, который давно жил отдельно. Ходил на работу. Возвращался. Молчал. Илоне не звонил, Полина это знала: телефон он теперь оставлял на кухне, на холодильнике, на виду. Хотел показать, что прятать нечего.
В пятницу вечером он пришёл с работы и положил на кухонный стол конверт. Белый, плотный, из фотосалона на Ленинском.
Полина открыла. Внутри была фотография. Одна. Их свадебная, девять лет назад, общая, на ступенях ЗАГСа. Та, на которой Глеб смотрел влево, за край кадра.
Только теперь фотография была обрезана. Кто-то аккуратно, в салоне, отрезал левый край. Тот, за которым стояли Максим и Илона. Осталась Полина в центре, Глеб рядом. Глеб по-прежнему смотрел влево, в пустоту. Но теперь туда, куда он смотрел, просто ничего не было.
— Я попросил обрезать, — сказал Глеб. — Там, куда я смотрел, никого больше нет. Я понял. Я долго понимал. Я двенадцать лет смотрел не туда, Поль. Сначала на неё, потом за край. Думал, там что-то осталось. А там ничего не было. Только я сам себе это не показывал.
Полина смотрела на фотографию.
— Глеб, ты же всё равно смотришь не на меня. Даже на обрезанной.
— Знаю, — сказал он. — Это я уже не могу исправить. Это было девять лет назад. Я могу только дальше смотреть по-другому. Если ты разрешишь. Ты же фотограф. Сними меня. Сейчас. Посмотрим, куда я смотрю.
Полина взяла «Никон». Подняла. Навела.
Глеб сидел на кухонном стуле и смотрел в объектив. Прямо. Не мигая. Не за край кадра.
Полина щёлкнула. Один раз. Опустила фотоаппарат и долго смотрела на экран.
— Ну? — спросил Глеб.
— Пока не знаю, — сказала Полина. — Но кадр рабочий.
***
В понедельник Полина снимала свадьбу в Центральном ЗАГСе. Пара была немолодая: ей шестьдесят восемь, ему семьдесят два, оба вдовцы. Невеста в голубом костюме, жених в форме отставного моряка. Гостей было пятеро.
Таня зачитывала текст, а Полина снимала. И на одном кадре, когда Таня объявляла их мужем и женой, жених смотрел не на Таню, не на гостей, не на кольца. Он смотрел на невесту. Так смотрел, как Полина за двадцать лет видела, может быть, раз сто.
Полина опустила камеру и вытерла глаза краем рукава.
— Ты чего? — шёпотом спросила Таня после церемонии.
— Ничего, — сказала Полина. — Работа у меня хорошая. Видно, кто на кого смотрит.
Вечером Глеб встретил её у ЗАГСа. Без звонка, просто стоял у крыльца с букетом вишнёвых тюльпанов. Вишнёвых, как машина, которую она когда-то хотела.
— Это не Илона выбирала, — сказал он. — Это я сам.
Полина взяла цветы и подняла «Никон». Глеб смотрел в объектив.
