— Таня, ну на один день. Всего на один.
— Витя, ты слышишь себя? Я эту машину берегу три года. Я в ней даже чай не пью.
— Я и не собираюсь пить в ней чай. Мне на стройку надо, в Заречный посёлок. Служебная машина стоит в ремонте, а прораб ждёт замеры. Завтра к вечеру верну, с полным баком.
— С полным баком, — повторила Татьяна и посмотрела на Ольгу.
Младшая сестра сидела на диване, подложив под спину подушку, и гладила живот. Пятый месяц. Она делала так всё чаще, словно проверяла, на месте ли тот, кто там живёт. Ольга молчала и разглядывала узор на скатерти.
— Оль, а ты что скажешь?
— А что я скажу, Тань? Это твоя машина. Решай сама.
— Вот видишь, она не против, — быстро сказал Виктор.
— Она ничего не сказала. Это разные вещи.
Виктор усмехнулся, но улыбка вышла кривоватой, будто он с утра забыл, как это делается. Татьяна заметила и это, и покрасневшие глаза, и пальцы, которыми он барабанил по косяку. Она бухгалтер, двадцать шесть лет считает чужие деньги, привыкла замечать мелочи. Но мелочи не складывались ни в какой итог. Просто зять устал. Просто на стройке сейчас горячая пора.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Один день. Если хоть царапина, Витя, я тебе голову оторву.
— Какая царапина, Таня. Я же аккуратно езжу.
Он взял ключи с тумбочки так быстро, что брелок звякнул, и Татьяне на секунду стало не по себе. Не от слов, а от того, как жадно сомкнулись его пальцы.
Вечером, когда они ушли, она долго мыла одну и ту же чашку. Ольга на прощание обняла её на лестничной площадке и шепнула в плечо.
— Не сердись на него. Он последние месяцы сам не свой. Приходит поздно, ест молча. Я думала, это из-за ребёнка, что он волнуется.
— А ты сама как, девочка?
— Я нормально. Просто иногда сижу вечером одна и не пойму, зачем мы вообще вместе в одной квартире.
Татьяна тогда не ответила. Не нашла слов. Теперь, вспоминая тот вечер, она поняла, что Ольга сказала правду, а она её не услышала.
Ольге было тридцать четыре, Татьяне сорок восемь, и разница в четырнадцать лет всегда решала многое. Когда умерла мама… нет, нельзя слово. Перепишу: Когда мамы не стало, Ольге было шестнадцать, и Татьяна, которой тогда исполнилось тридцать, забрала её к себе в двухкомнатную квартиру. Проверяла уроки, ходила на родительские собрания, учила гладить рубашки. Она была и сестрой, и матерью, и подругой, и ни разу не пожалела. Поэтому, когда Ольга привела в дом Виктора, высокого, шумного, с хорошими руками и звонким смехом, Татьяна порадовалась. Он умел починить кран, привозил из командировок смешные магниты, называл её «наша Танюша». Три года замужества сестры были для неё тихой радостью.
Беременность и отношения. Она читала об этом в журналах на работе, в обеденный перерыв. Писали, что в это время женщине особенно важно чувствовать опору. Татьяна и была для Ольги опорой. А Виктор, как она считала, был опорой для них обеих.
Утро следующего дня прошло спокойно. Татьяна сверила квартальные отчёты, выпила два стакана чая, перекинулась парой слов с Людмилой из соседнего кабинета про цены на гречку. Телефон лежал рядом с клавиатурой, молчал, и она иногда поглядывала на него. Не из беспокойства. Просто привычка.
В три часа дня Виктор написал сообщение: «Всё хорошо, на объекте». Она ответила: «Береги машину». Он поставил смешной смайлик.
В четыре сорок телефон зазвонил. На экране высветился незнакомый номер.
— Татьяна? Это Денис, друг Виктора. Мы с вами на свадьбе виделись.
— Помню. Что случилось?
— Вы только не пугайтесь. С Витей беда на дороге. Он разбил вашу машину. Сам жив, его увезли в городскую больницу, в травматологию. Рука повреждена.
Татьяна встала так резко, что стул отъехал и ударился о шкаф. Людмила подняла голову от бумаг.
— А машина?
— Машина, Татьяна, сильно побита. Я сейчас рядом, всё видел. Вы приезжайте в больницу, он там, он вас ждёт. И Оле пока не звоните, ладно? Она в положении, ей волноваться нельзя.
— Я не позвоню, — выдохнула она. — Какая палата?
Дорога до больницы заняла двадцать пять минут, но показалась ей бесконечной. Она ехала на маршрутке, потому что своей машины не было, и всю дорогу думала не о Викторе. Стыдно сказать, но первым делом она подумала о Весте. О серебристой Весте, которую выбирала полгода, на которую копила, в которую вложила премии и отпускные. Потом ей стало неловко, и она стала думать о Викторе. Потом о том, как скажет Ольге. Потом, что Ольге говорить нельзя.
В отделении пахло хлоркой и тушёной капустой. Виктор сидел на кушетке в коридоре, в мятой рубашке, правая рука забинтована от кисти до локтя и подвешена на косынке. Рядом топтался Денис, коренастый, лысеющий, в кожаной куртке. Он кивнул Татьяне, будто извиняясь.
— Таня, — сказал Виктор и тут же отвёл глаза. — Прости меня. Прости, ради бога.
— Рука что?
— Ушиб, растяжение. Врач говорит, через две недели будет как новая. Ничего страшного… в смысле, ничего серьёзного.
— А ты сам цел? Голова?
— Цел. Просто руки трясутся.
Они сели рядом. Денис деликатно отошёл к окну и стал разглядывать больничный двор.
— Покажи машину, — сказала Татьяна. — Мне надо понять, что там.
Виктор достал телефон здоровой рукой, долго листал и наконец протянул ей. На фотографиях была её Веста, и Татьяна не сразу узнала её. Капот смят в гармошку, переднее крыло вырвано, стекло в паутине трещин, одна фара висела на проводе. Снимали вечерним светом, снизу, на фоне покосившегося столба.
Что-то холодное прошло у неё по спине.
— Это как же ты так?
— Занесло на повороте. Мокрый асфальт, листья. Я тормозил, она не слушалась. Врезался в столб.
— Страховка. У меня полис.
— Я позвонил в компанию. Они сказали, что случай сложный, будут разбираться. Таня, я не буду тебя обманывать. Машина восстановлению не подлежит. Мастер на месте посмотрел и сказал, что кузов сложился, лонжероны ушли. Дешевле купить новую.
— Витя.
— Я всё верну. Слышишь? Я понимаю, что это моя вина. Я отдам тебе триста тысяч, как только смогу. Не сразу, у меня сейчас со сроками туго, но отдам. Я не бегу от ответственности.
Она смотрела на его забинтованную руку и чувствовала, как злость, которая только начала подниматься, оседает. Перед ней сидел человек, у которого болит рука и который боится не только её, но и себя самого. Разве можно такого добивать?
— Триста тысяч, — тихо повторила она. — За машину, которая стоила пятьсот пятьдесят.
— Остальное страховая, наверное. Я выясню.
— Ольге сказал?
— Нет. И не буду пока. Таня, у неё пятый месяц, давление скакало на прошлой неделе. Пусть доходит спокойно. Я сам ей скажу. Позже.
Денис подошёл ближе и негромко добавил.
— Он правда хотел как лучше, Татьяна. Мы с ним на этом объекте с утра. Я сам не ожидал, что так получится.
Она посмотрела на Дениса внимательно. Он ответил прямым взглядом, но слишком прямым, как у человека, который заранее отрепетировал выражение лица. Она отогнала это ощущение. Решила, что накручивает себя.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Ольге пока не скажем. Но ты, Витя, сам ей скажешь, и скоро. Я не хочу, чтобы она узнала от чужих людей.
— Скажу. Обещаю.
В маршрутке по дороге домой она смотрела в окно на мелькающие жёлтые деревья и думала о том, как легко произносится слово «обещаю». Особенно когда за ним не стоит ничего, кроме надежды, что про него забудут.
Следующую неделю Татьяна жила как в тумане. Звонила в страховую, и вежливый голос объяснял, что по её полису ущерб покрывается только в случае, если виновник установлен и есть второй участник происшествия. Одиночный случай, в котором водитель сам выехал на столб, не страховой, или страховой с массой оговорок. Лучше бы она купила другой полис, а теперь уже поздно. Она положила трубку и просидела минут десять, глядя на пустое место у подъезда, где раньше стояла Веста.
— Ну что, ждёшь выплаты? — спросила Людмила за обедом.
— Жду. От зятя.
— Ох, Танюша. Родня есть родня. С родни и спросить неловко, и не спросить нельзя.
— Он вернёт.
— Конечно, вернёт, — сказала Людмила и положила себе в тарелку ещё салата, чем показала, что разговор окончен, но мнение осталось.
Это была вторая странная неделя. Ольга приходила по субботам, привозила пирожки с капустой, весёлая, румяная, с новой причёской. Она ничего не знала. Это было видно по тому, как легко она смеялась, как рассказывала про то, что малыш пинается вечерами, будто танцует. Татьяна слушала, кивала, подливала ей чай, а внутри у неё всё сжималось.
— Тань, ты чего такая притихшая? — спросила Ольга однажды. — На работе что-то?
— Устаю. Квартальный отчёт.
— А без машины как ездишь?
Татьяна на секунду замерла с чайником в руке.
— Веста на сервисе, — сказала она и почувствовала, что краснеет. — Что-то с подвеской. Витя возил на диагностику.
— А, он говорил, что она в ремонте. Ну и хорошо. А то ты за неё так трясёшься, что мне порой казалось, ты скорее мужа заведёшь, чем с машиной расстанешься.
— Оля!
— Шучу, шучу. Ешь пирожок.
Татьяна ела пирожок и чувствовала, как каждый кусок застревает в горле. Она впервые в жизни лгала сестре. Не по мелочам, не про цвет платья. Глядя в глаза, спокойно, ровным голосом. И сама себя за это не узнавала.
Доверие между близкими. Эти слова она раньше встречала в статьях, которые листала от скуки. Там говорилось, что оно строится годами, а рушится в одну минуту. Она не думала, что однажды окажется в самой середине этого обрушения, причём по собственной воле, ради благого дела.
В четверг, на девятый день после больницы, ей позвонил Геннадий Петрович. Он работал в соседнем отделе налоговой, они пересекались на семинарах, а ещё жили в одном районе, и он иногда подвозил её с дачи. Человек основательный, пятидесяти двух лет, с аккуратными усами и привычкой разбираться в чём угодно.
— Татьяна Сергеевна, здравствуйте. Скажите, у вас Лада Веста серебристая, номер, кажется, на «шестьсот двенадцать»?
— Да. А что?
— Тут такое дело. Я для племянника подбираю машину, листаю объявления на «Объявкине». И вижу вашу. Вернее, очень похожую. Цвет, комплектация, диски те же, что вы ставили. Продаётся за пятьсот тысяч, с небольшими повреждениями.
Татьяна опустилась на табурет.
— Вы уверены?
— Вот я и звоню, чтобы вас спросить. Я не хочу ошибиться. Пришлю ссылку.
Через минуту на телефон пришло сообщение. Она открыла. С фотографий смотрела её Веста. Стояла во дворе за каким-то гаражом, вмятина на переднем крыле, треснувшая фара, помятый бампер. Но не гармошка. Не вырванное крыло. Не паутина на стекле. Лобовое стекло целое, и на нём даже виден талончик техосмотра, который она сама наклеила в прошлом марте.
Номера были замазаны. Подпись под объявлением гласила «Срочно, хозяйка уехала, продаёт доверенное лицо. Торг уместен. Сергей».
Она смотрела на экран и чувствовала, как медленно и тяжело, точно камень в воде, к ней приходит понимание.
— Геннадий Петрович, — сказала она. — Вы не могли бы со мной съездить по этому адресу? Я заплачу за бензин.
— Какие разговоры, Татьяна Сергеевна. Сегодня вечером удобно?
В половине седьмого они подъехали к частному сектору на окраине, к воротам с облупившейся зелёной краской. Двор был тесный, заставленный какими-то бочками и досками. И в глубине, у серой стены сарая, стояла она. Серебристая, с вмятиной на крыле, с косо повисшим бампером, но целая. Живая. Татьяна подошла и положила ладонь на капот. Железо было прохладным и знакомым.
— Вы за машиной? — спросил голос.
Из дома вышел мужчина лет сорока пяти в спортивной куртке, с чашкой в руке и добродушным круглым лицом. Он оглядел Татьяну, потом Геннадия Петровича, потом снова Татьяну.
— Я Сергей. Вы насчёт объявления?
— Я насчёт машины, — сказала Татьяна. — Это моя машина.
Сергей замер. Чашка в его руке чуть дрогнула.
— Простите?
— Моя. Лада Веста, серебристая, куплена три года назад. Вот документы на неё у меня дома. А вы кто?
Он поставил чашку на подоконник, вытер ладонь о куртку и заговорил осторожно, как с человеком, у которого в руках что-то хрупкое.
— Я агент по продаже. Мне привёз её молодой человек, высокий такой, рука у него была перевязана. Сказал, хозяйка, то есть вы, от неё отказалась, потому что машина после небольшого столкновения, и вы не хотите возиться. Попросил продать быстро. Мы договорились на процент. Я всё делал по чесноку, никаких документов мне не давали, он сказал, что доверенность оформят на днях. А я, понимаете, без бумаг ничего не продаю. Вот и стоит.
— Как его звали?
— Виктор. Телефон у меня есть.
— Не надо, — сказала Татьяна. — Я знаю, как его зовут.
Она повернулась к Геннадию Петровичу. Тот стоял чуть в стороне, держа руки за спиной, и смотрел на неё с таким сочувствием, что ей захотелось отвернуться.
— Сергей, — продолжила она, когда смогла говорить ровно, — у вас остались ключи?
— Да, он оставил запасной комплект.
— Отдайте мне. И снимите объявление, прямо сейчас, при мне.
— Конечно. Конечно, женщина. Я не знал. Если б знал, никогда.
Он принёс ключи, и она сжала их в ладони так, что металл впился в кожу. Потом наблюдала, как Сергей достаёт телефон, как нажимает на экран, как исчезает с него серебристая машина, поданная под соусом «срочно, торг уместен».
— Я дам вам телефон, — тихо сказал он. — Если понадобится подтвердить, что объявление размещал он, я подтвержу. Мне эти неприятности ни к чему.
— Спасибо.
— Он сказал мне, что вы согласны, — добавил Сергей, и в его голосе мелькнуло что-то человеческое, почти виноватое. — Вы не думайте, что я такой.
— Я не думаю, — ответила Татьяна. — Я думаю, что вы поверили. Как и я.
Она села за руль. Сиденье было отодвинуто дальше обычного, пахло чужим одеколоном. Геннадий Петрович, не спрашивая, устроился рядом.
— Поеду следом, — сказал он. — Только не гоните. Вы в таком состоянии, что лучше потихоньку.
— Я потихоньку.
— И, Татьяна Сергеевна. Если вам понадобится, чтобы я просто был рядом, я буду.
Она кивнула и выехала со двора. На светофоре в первый раз за этот вечер позволила себе заплакать. Тихо, без всхлипов, просто слёзы бежали по щекам и падали на колени. Потом она вытерла лицо рукавом и поехала дальше, туда, где жили Ольга и Виктор.
Съёмная квартира сестры находилась на третьем этаже панельного дома на Заводской улице. Окна светились. Татьяна припарковалась у подъезда, оставила Геннадия Петровича в машине, поднялась по лестнице и позвонила. Открыл Виктор. Рука у него по-прежнему была на косынке, но он держал её как-то слишком свободно.
— Таня? Ты чего без звонка? Оля у соседки, они там детские вещи перебирают. Заходи.
— Выходи, — сказала она. — Выходи в подъезд.
Он вышел. Притворил дверь, привалился плечом к стене, и улыбка медленно съехала с его лица.
— Что случилось?
— Скажи мне, Витя, — произнесла Татьяна очень спокойно. — Как давно ты умеешь так хорошо рисовать разбитые машины?
Он молчал. Секунду, две, три. Потом выдохнул и опустился на ступеньку, обхватив голову здоровой рукой.
— Откуда ты узнала?
— Нашла. Во дворе, за гаражами в Лесном. С объявлением на пятьсот тысяч. Ключи вот у меня. Фара битая, бампер помят, но стекло целое, Витя. Крыло на месте. Ты сам сказал, что она не подлежит восстановлению. Это правда?
— Таня, дай объяснить.
— Объясняй. Я слушаю.
Он поднял на неё глаза, и в них было что-то такое, чего она не видела раньше. Не страх даже. Усталость человека, который слишком долго держал на плечах груз и вдруг почувствовал, что нести больше нечем.
— Я проиграл, — сказал он. — Полмиллиона. Я играл на деньги в телефоне. Сначала по мелочи, на пару сотен, думал, развлекусь. Потом выигрывал, и это затягивало. Потом начал проигрывать. Я занимал, чтобы отыграться, у одних, потом у других, чтобы вернуть первым. Всё запуталось. Я не знал, как сказать Оле. Она беременная, у неё впереди роды, а я… А тут ты. Говоришь про машину, а у меня в голове щёлкнуло. Продам, закрою самое срочное. Я Денису рассказал, он помог сделать снимки. Разбитая Веста, помнишь? Это от другой машины, мы нашли на свалке, подогнали. Он вообще не хотел, но я упросил.
— То есть ты придумал, что я останусь без машины, а ты вернёшь триста тысяч из пятисот.
— Триста тебе, двести на долги. Я бы потом доплатил. Правда бы доплатил, Таня.
— И доверенность?
— Я хотел оформить доверенность на продажу. Без тебя. Принёс бы бумагу, сказал, что для страховой, а ты бы подписала. Ты же мне доверяла.
Последнее слово повисло между ними на лестничной клетке. Татьяна почувствовала, как дрожит подбородок, и стиснула зубы.
— Знаешь, что самое горькое? Я бы дала тебе эти деньги, Витя. Приди ты и скажи честно, что влип, я бы заняла, продала бы что-нибудь, но помогла. Ты ведь семья. Но ты выбрал вот это. Обмануть, подделать, продать за моей спиной. И ты думаешь, что я просто возьму и отойду?
— Я не думаю.
— Ты вообще в последние месяцы думаешь?
Он не ответил. Татьяна постояла ещё мгновение, потом обошла его и открыла дверь квартиры своим ключом, который Ольга давно ей оставила. Виктор вскочил.
— Таня, не надо! Пожалуйста! Дай мне самому!
— Ты сам не сказал за две недели. Хватит.
Она вошла в комнату, где на тахте лежала подушка в форме подковы и стояла сумка с детскими распашонками. Через несколько минут вернулась Ольга, румяная, с пакетом яблок.
— Тань? Ты чего тут? Витя, ты что такой белый?
— Сядь, Оля, — сказала Татьяна. — Мне надо тебе кое-что сказать, и тебе будет тяжело.
Рассказ занял минут пятнадцать. Ольга слушала, прижав ладонь к животу. Лицо у неё менялось медленно, как небо перед дождём. Сначала недоверие, потом растерянность, потом бледность, от которой Татьяне стало больно. Когда она замолчала, в комнате некоторое время было слышно только, как капает кран на кухне.
— Он тебе сказал, что разбил машину, — повторила Ольга. — А она стоит у подъезда.
— Стоит. Целая, почти.
— И продавал её за твоей спиной.
— Оля, я не хотела.
— Это не ты, — перебила Ольга. — Это не ты должна просить прощения. Иди домой, Таня. Я сама.
— Я не оставлю тебя одну.
— Он не тронет меня, — Ольга чуть усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Дай мне поговорить с ним. Пожалуйста.
Татьяна ушла, но не уехала. Она вернулась в машину к Геннадию Петровичу, и они молча сидели там, глядя на окна третьего этажа. Свет в них горел до глубокой ночи.
А на третьем этаже Ольга сидела на краю дивана, а Виктор стоял перед ней на коленях, посреди ковра, как провинившийся мальчик.
— Сколько? — спросила она.
— Полмиллиона.
— Сколько месяцев?
— Пять. Или шесть. Оля, я не знаю, я потерял счёт.
— Пять или шесть. Значит, когда я сказала тебе про беременность, ты уже играл.
— Да.
— Когда мы выбирали коляску. Когда ты мне говорил, что работа тяжёлая, что устал. Когда я плакала от радости на УЗИ.
— Оля.
— Ты был рядом и держал меня за руку, а в кармане у тебя телефон светился. Я правильно понимаю?
Он опустил голову. В её голосе не было крика, и это было хуже крика. Ровный, тихий, как у человека, который заново читает уже прочитанное письмо и находит в нём новые строки.
— Я боялся тебе сказать.
— Чего ты боялся? Что я рассержусь? Что уйду? Так вот, выходит, что не сказать было вернее.
— Я хотел всё исправить. Сам. Чтобы ты не знала.
— Чтобы я не знала, — повторила она. — Ты хотел обокрасть мою сестру, Витя. Женщину, которая вырастила меня. Ради того, чтобы я ни о чём не догадалась. Ты понимаешь, что это значит? Не про деньги. Про тебя.
— Я исправлюсь. Пойду к врачу, есть специалисты. Закрою долги, возьму вторую работу, подработки по выходным…
— А если бы Таня не узнала? Если бы ей не позвонил знакомый? Ты бы довёл дело до конца. Подписала бы она доверенность, ты бы продал, закрыл часть долга, а потом снова сел за телефон. Так ведь?
Он молчал.
— Так ведь, Витя?
— Не знаю, — признался он, и этот честный ответ стал единственным за весь вечер, в котором она не усомнилась. — Не знаю.
Ольга долго смотрела на него. Потом положила обе руки на живот, глубоко вдохнула и сказала.
— Я не могу доверять человеку, который рискнул нашей семьёй ради своей выгоды. Не ради нас, не ради ребёнка. Ради себя. Для меня это не просто ошибка, это выбор. Ты выбрал сам, много раз, каждый день. Я подаю на развод.
— Оля, подожди. Ты беременная, ты на эмоциях.
— Я никогда в жизни не была так спокойна, — ответила она. — Я рожу ребёнка для себя. Если ты захочешь участвовать в его жизни, пусть это будет твоё решение и твоя ответственность.
Она поднялась, сходила в спальню и достала с антресолей старый чемодан. Складывала вещи без суеты. Две кофты, три платья, которые ещё налезали, тёплые носки, документы. Взяла с полки фотографию в рамке, где они с Виктором стояли на фоне моря, смеющиеся, загорелые. Подержала и поставила обратно. Потом снова взяла и положила в чемодан, лицом вниз.
— Зачем ты берёшь? — глухо спросил Виктор.
— Не знаю. Может, чтобы помнить, какая я была глупая.
— Ты не глупая.
— Была. Была глупая и счастливая. Теперь только одно из двух.
Она вышла на лестницу, где её уже ждал Геннадий Петрович. Он молча взял чемодан и понёс вниз. Татьяна раскрыла объятия, и Ольга уткнулась ей в плечо, и они простояли так под фонарём у подъезда, пока не замёрзли ноги.
Первую неделю Ольга жила у сестры. Они спали вдвоём в большой комнате на раскладном диване, потому что Ольга долго не могла уснуть в одиночестве. Говорили по ночам вполголоса, как в детстве. О маме. О том, как ловко Виктор умел говорить. О том, что в женской судьбе иногда одна ошибка весит больше десяти правильных решений.
— Как пережить предательство, Тань? — спросила Ольга в одну из ночей. — Я в журнале читала советы. Дышать, гулять, писать письма. А мне кажется, ничего не помогает.
— Не знаю. Я не пережила. Просто живу дальше, и с каждым днём чуть-чуть легче.
— А когда станет совсем легко?
— Не знаю, милая. Может, никогда. Может, просто привыкнешь.
Машину Татьяна отогнала в сервис на соседней улице. Мастер, молодой парень с въевшейся в пальцы смазкой, обошёл её, присвистнул и назвал сумму. Не пугающую, но ощутимую. Крыло, бампер, фара, покраска. Она заплатила аванс и вышла на улицу, остановилась у витрины и долго смотрела на своё отражение.
Что дальше? Она знала, что можно подать на Виктора в суд. Есть заявление, есть показания Сергея, есть фотографии из объявления. Вернее, мошенничество в отношении родственницы, и всё такое. Юрист, которому она позвонила, объяснил, что дело непростое, что родственные связи сглаживают ответственность, но возможности остаются.
— Подумайте, — посоветовал он. — Иногда нужно время.
Она думала. Каждый день. Взвешивала. Вспоминала, как Виктор в первый свой приход к ним чинил ей кран, как неловко держал чашку, боясь расплескать. Как на свадьбе произнёс тост про «двух самых лучших женщин в моей жизни». И рядом с этим вставали фотографии разбитой машины, подделанной с такой тщательностью, что рука у неё холодела. Нельзя было совместить два образа. Можно было только выбрать, какому верить.
Через две недели Ольга сняла небольшую однокомнатную квартиру в трёх остановках от Татьяны, с окнами во двор и светлой кухней. Хозяйка, пожилая женщина по имени Нина Ивановна, оказалась доброй и тихой, взяла небольшой залог и не стала спрашивать лишнего.
— Это для вас и малыша? — только уточнила она.
— Для нас двоих, — сказала Ольга. И сама удивилась, как легко прозвучало это «двоих».
Она ходила по пустым комнатам, прикидывая, где поставит кроватку, где пеленальный столик. Накупила на распродаже пелёнок и маленьких шапочек, раскладывала их по полкам. Татьяна приезжала после работы, привозила продукты, помогала мыть окна. Они не говорили о Викторе. Это стало негласным правилом, как негласно не говорят о больном зубе, пока он не заболит снова.
Но он заболел. Вечером в четверг у Ольги зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, потом на Татьяну. Та сидела за столом и перебирала кружевные чепчики.
— Он?
— Он.
— Возьмёшь?
— Не знаю.
Телефон звонил долго и замолк. Потом зазвонил снова.
— Возьми, — тихо сказала Татьяна. — Или не бери. Но реши. Не мучай себя.
Ольга нажала на зелёный кружок и поднесла телефон к уху.
— Слушаю.
Из трубки донёсся глухой, надтреснутый голос, который она едва узнала. Говорил долго, торопливо, она слушала молча и только однажды сказала «нет». Потом ещё раз «нет». Потом села на стул, подтянула колени к животу, насколько позволял срок.
— Витя, — сказала она наконец. — Мне нужно, чтобы ты сначала разобрался со своей жизнью. Со своими долгами, со своей головой. Не ради меня и не ради ребёнка. Ради себя. Когда это случится, а не когда ты пообещаешь, тогда и поговорим.
Пауза. В трубке что-то говорили, быстро и сбивчиво.
— Нет. Я не злюсь, — ответила Ольга. — Я просто устала ждать, что ты станешь другим. Пока я жду, у меня внутри живёт другой человек, и ему не нужен папа, который всё время обещает.
Она положила трубку, медленно, как кладут на стол что-то хрупкое. Посмотрела на сестру. Татьяна ничего не сказала, только придвинула к ней стакан воды.
— Выпей.
— Выпила бы чего покрепче, да нельзя.
— Зато можно пирожок с капустой. Я купила в булочной.
Ольга рассмеялась, коротко, и этот смех, неожиданный и живой, согрел Татьяне грудь.
Воскресенье выдалось холодным и ясным. Ноябрьское солнце лилось в окна съёмной квартиры, высвечивая каждую пылинку на полу. На ковре посреди комнаты лежали доски, шурупы в пакетиках, шестигранный ключ и картонная коробка с картинкой, на которой улыбающийся мультяшный медвежонок спал в деревянной кроватке.
— Инструкция говорит, что сборка займёт полтора часа, — прочитал Геннадий Петрович, держа листок на вытянутой руке. — Двое взрослых людей справятся.
— Нас трое, — заметила Татьяна.
— Тогда управимся за час.
— Ты не самоуверенный?
— Я уверенный. Это разное.
Они переглянулись, и Татьяна, к собственному удивлению, улыбнулась. Геннадий Петрович приезжал уже третий раз за две недели. Сначала подвёз до сервиса, потом помогал переносить коробки, теперь вот с кроваткой. Она не задавала себе вопросов, зачем. Принимала как данность. Хорошо, что есть люди, которые приходят без просьб.
Ольга сидела на табурете у окна и подавала шурупы по списку. Живот у неё стал заметно больше, лицо округлилось и посветлело, будто изнутри его подсвечивала лампа.
— Тань, держи вот эту планку ровно.
— Держу.
— Не так. Выше.
— Оля, я бухгалтер, а не плотник.
— Бухгалтер должен уметь сводить концы с концами. Вот и своди.
Геннадий Петрович тихо хмыкнул. Татьяна покачала головой, но продолжила держать. Несколько минут они работали молча, слушая, как шуршит инструмент, как за окном кричат дети, играющие во дворе.
— Знаешь, — сказала вдруг Ольга, не отрывая взгляда от шурупа в своей руке. — Я раньше очень боялась остаться одна с ребёнком. Когда узнала, что беременна, первая мысль была не радость, а тревога. Как я одна? Вот он, Витя, и рядом, и хоть какой-то, но муж. А теперь стою, смотрю на эту кроватку и понимаю. С таким человеком, как Виктор, было бы тяжелее. Намного. Потому что я бы всё время ждала подвоха. Каждый его поздний приход, каждый звонок. Одна, но спокойная. Это совсем другое.
— Ты уверена?
— Не до конца. Но чем дальше, тем больше.
Татьяна вздохнула и взялась за следующую доску. Геннадий Петрович подкручивал болт, делая вид, что не слушает, но уши у него порозовели.
Виктор не появлялся уже десять дней. Писал короткие сообщения. «Как ты?», «Нужно что-нибудь?», «Я иду к специалисту». Ольга отвечала односложно или не отвечала вовсе. Татьяна не вмешивалась. Заявление в суд так и лежало невостребованным в её папке, и она до сих пор не решила, достанет ли когда-нибудь его оттуда.
Они почти закончили. Осталось закрепить боковину, и кроватка встанет как надо, светлая, с высокими бортиками, с матрасом, ещё упакованным в плёнку. Ольга подошла, положила ладонь на деревянную перекладину, провела пальцем по гладкому лаку.
И в этот момент в прихожей раздался звонок. Один, короткий, потом ещё один, длиннее.
Все трое замерли.
— Ты кого-то ждёшь? — тихо спросила Татьяна.
— Нет.
— Хозяйка?
— Она предупреждает заранее.
Звонок повторился. Геннадий Петрович отложил ключ и вопросительно посмотрел на Ольгу. Та стояла посреди комнаты, прижав руку к животу, и лицо её было странным, не испуганным и не радостным. Сосредоточенным, как у человека, который слушает самого себя.
— Оля, — сказала Татьяна. — Я открою?
— Подожди.
— Это он?
— Не знаю. Может быть.
— Что ты хочешь сделать?
Ольга медленно выдохнула, посмотрела на недособранную кроватку, потом на сестру, потом на дверь, за которой кто-то терпеливо ждал.
— Давай сначала закрепим боковину, — сказала она. — А потом посмотрим.
— Оля, звонок не будет ждать.
— Тогда пусть звонит.
