— Мать переезжает. На следующей неделе, — сказал Игорь Сергеевич, не поднимая глаза от телефона.
Светлана Николаевна стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. За окном уже темнело, фонари на улице Профсоюзной зажглись рано, как всегда в ноябре, когда темнота наступает раньше, чем успеваешь к ней привыкнуть.
— Переезжает куда? — спросила она, хотя, кажется, уже понимала.
— Сюда. Куда же ещё.
Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был таким, каким бывает у человека, который уже всё решил и теперь просто доводит информацию до сведения. Не обсуждает. Доводит.
— Игорь, подожди. Ей же нужен уход, врачи. Одна комната занята под мой кабинет, вторая…
— Вот кабинет и освободишь.
Светлана положила полотенце на стол. Медленно, аккуратно.
— То есть как освобожу.
— Обычно. Уберёшь свои краски, стол сдвинем к стене, поставим нормальную кровать. Маме нужна отдельная комната.
Он произнёс это с таким видом, будто речь шла о перестановке цветочных горшков. Просто надо переставить. Делов-то.
— Там мой стол. Мой этюдник. Там полка с книгами, которые я собирала двадцать лет. Там моё кресло, Игорь.
— Светлана, не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю тебе, что у меня наконец есть место, где я…
— Маме восемьдесят скоро. Она одна в Химках, соседи говорят, что она газ оставляет, путает дни. Ей нужна семья.
— Ей нужна сиделка. Хорошая, с опытом. Я могу найти, я уже смотрела…
— Чужая тётка в доме у матери не нужна.
— Игорь. Послушай меня. Квартира приватизирована на меня. Я не против, чтобы Клавдия Васильевна приезжала, гостила, оставалась на неделю. Но я прошу…
— Делай что сказано.
Он встал, взял куртку со спинки стула. Не торопясь, проверил карманы. Нашёл ключи.
— Куда ты? — спросила Светлана.
— Пройдусь.
— Мы не договорили.
— Я всё сказал.
Дверь закрылась. Не хлопнула, нет. Просто закрылась, щёлкнул замок, и всё. Стало так тихо, что было слышно, как капает вода из крана, который Игорь обещал починить с августа.
Светлана постояла на кухне ещё немного. Потом подошла к окну. Внизу, на тротуаре, Игорь шёл быстро, засунув руки в карманы, и не обернулся ни разу. Она смотрела, пока он не скрылся за углом, где «Домашний уют» и ещё дальше, в сторону проспекта.
Кран капал.
Она закрутила его и пошла в кабинет.
***
Комната была небольшая, метров двенадцать, наверное. Когда-то здесь жил Паша. Потом, несколько лет, она стояла пустой, этот особый вид пустоты, когда вещи детей уже вывезены, а новых нет, и пахнет только старыми обоями. А потом Светлана решилась.
Это было три года назад. Игорь в командировке, дети давно разъехались, и она вдруг поняла, что можно. Просто взяла и поставила стол у окна. Принесла этюдник, который восемь лет простоял в кладовке. Купила полку. Перетащила книги. Нашла в антресолях синий плед. Повесила на стену недоделанную акварель с гортензиями, которую начала ещё в позапрошлом году на мастер-классе и никак не могла решить, правильный ли там синий.
Теперь она стояла посреди этой комнаты и смотрела на гортензию.
Странное дело. Она ожидала, что будет плакать. Или злиться, как обычно, с этим горячим комком в горле, который потом не растворяется до утра. А вместо этого что-то другое. Что-то тихое и очень ровное. Почти как тот момент, когда долго плывёшь против течения, устаёшь, а потом просто перестаёшь грести, и тебя несёт.
Она села в кресло, накинула плед на ноги.
Значит, переезжает. Значит, кабинет.
Клавдия Васильевна была женщиной не злой. Нет, правда. Просто очень определённой. Всю жизнь она знала, как надо. Как варить борщ, как воспитывать детей, как обращаться с мужем, как вести хозяйство. И всю жизнь она не понимала, зачем Светлане нужно что-то сверх этого. Зачем курсы, зачем книжки, зачем эта живопись. «Ты уже в возрасте, куда тебе», говорила она, и это не было жестоко, просто так устроена была её картина мира: женщина после пятидесяти должна думать о внуках и о здоровье, а не об акварелях.
Светлана помнила, как первый раз показала ей гортензию.
— Похоже, — сказала Клавдия Васильевна. — Только зачем? Купи открытку.
Игорь тогда засмеялся. Не зло. Просто так, автоматически.
Светлана закрыла глаза.
Три года в этом кресле. Три года вечеров с книгой и чаем «Вечерний сад», когда Игорь смотрит футбол или спит уже. Три года акварелей, неумелых, да, она знает, что неумелых, но своих. Три года, когда она входила в эту комнату и закрывала дверь, и это была просто её комната, и это было важно. Она даже сама не могла объяснить, почему важно, но было.
И вот.
***
Телефон на столе мигнул. Ольга написала из Краснодара.
«Мам, не забудь, мы думаем насчёт Нового года. Ещё не решили, Костик говорит, может поедем к его родителям в этот раз. Я скажу, как определимся. Как у вас там?»
Светлана посмотрела на сообщение. Ответила коротко: «У нас всё в порядке. Жду».
Потом написал Паша, почти сразу, будто они с сестрой сговорились.
«Привет, ма. Мы с Катей скорее всего останемся в Питере на новогодние, там у неё семья что-то планирует. Ты не обидишься?»
Она ответила: «Нет, конечно. Всё хорошо».
Положила телефон.
Значит, вот как будет Новый год. Она ещё не знала, какой именно будет Новый год, но поняла, что он точно будет другим. Не таким, как всегда: Клавдия Васильевна с её вечными комментариями про то, что салат слишком солёный, Игорь с телефоном под столом, дети, если приедут, а если не приедут, то пустота за красиво накрытым столом.
Другим. Просто другим.
Она встала и пошла делать чай.
***
«Делай что сказано».
Она ставила чайник и думала об этой фразе. Не в первый раз в их тридцатилетней жизни он так говорил. И каждый раз это работало. Сначала потому что она боялась ссоры. Потом потому что дети, зачем при детях. Потом потому что устала объяснять. Потом просто по инерции, как идёшь привычной дорогой и не замечаешь, что давно уже хочется свернуть.
Отношения с мужем после тридцати лет брака, думала она, это особая штука. Это не то, что показывают в кино. Там или любовь на всю жизнь, или громкий разрыв. А тут что-то среднее, ни то ни сё. Живут люди, не враги, разговаривают за ужином, иногда смотрят один фильм. А близости нет. Давно нет. И как-то постепенно оба перестали замечать, что нет.
Она помнила, когда именно всё начало меняться. Или нет, не начало, это неправильное слово. Меняется всегда, незаметно, по чуть-чуть. Но был один момент, который она не забывала.
Ей было сорок два. Позвонила подруга Марина, они с ней учились вместе, а потом редко виделись, но всё-таки. Марина работала в культурном центре и говорила, что есть возможность поехать на месяц в Прагу, стажировка для людей, которые занимались культурными проектами, небольшой грант, почти бесплатно. Светлана тогда работала в методическом отделе библиотечной сети, вела лекции, писала программы. Это был её профиль, точно её.
Она пришла домой и рассказала Игорю.
— Прага, говоришь, — сказал он.
— Месяц. Это хорошая возможность, там международные контакты, опыт.
— А дети?
— Паше одиннадцать, Ольге тринадцать. Ты будешь, твоя мама может помочь.
Он помолчал.
— Светлан, ну ты подумай. Я в командировках бываю, мама уже не молодая. Дети без тебя. Это же месяц. И зачем? Зарплату прибавят?
— Нет, но это опыт, это развитие…
— Какое развитие, Светлана. У тебя семья, дети. Куда уходит любовь в семье, знаешь? Вот когда начинают всё время куда-то бегать. Не надо никуда ехать. Всё хорошо и так.
Она не поехала.
Марина потом рассказывала, что поездка была чудесной. Показывала фотографии. Светлана смотрела и улыбалась, и говорила «красиво», и всё время чувствовала что-то, что так и не научилась называть правильным словом.
Потом была живопись. Это уже позже, ей сорок пять. Она нашла курсы, настоящие, с хорошим преподавателем, не кружок при доме культуры, а нормальная студия. Три раза в неделю, вечером.
— Три раза в неделю? — удивился Игорь.
— Да, но не поздно, к восьми буду дома.
— А ужин?
— Я заранее приготовлю.
— Светлан, ну что это вообще такое. Мазня какая-то. Ты же никогда не умела рисовать.
— Вот и научусь.
— На старости лет.
— Игорь, мне сорок пять.
— Ну вот. Пусть молодые учатся, у них времени много. Что за блажь.
Она походила два раза. На третий Клавдия Васильевна приехала в гости и сказала за ужином, что не понимает, как взрослая женщина может тратить деньги на «баловство», и Игорь согласно кивнул, и Светлана допила чай, помыла посуду и тихо, без скандала, перестала ходить.
Купила набор акварелей и стала рисовать сама, по урокам из интернета, по ночам, когда все спят. Так и появилась эта гортензия.
***
Чайник вскипел.
Она налила кипяток в кружку, бросила пакетик «Вечернего сада» с ромашкой. Взяла кружку двумя руками. За окном шёл редкий ноябрьский снег, такой ненастоящий, сразу тающий. Фонари отражались в мокром асфальте.
Было начало одиннадцатого.
Игорь ушёл в начале девятого. «Пройдусь». Она примерно знала, куда он ходит «пройтись». Там за проспектом было место, где собирались мужики его возраста, что-то вроде бара без особых претензий. Раньше она переживала. Потом просто перестала.
Она сидела на кухне и думала медленно, по-настоящему медленно, как думается, когда никуда не торопишься и никто не мешает.
Жизнь после пятидесяти, думала она, выглядит не так, как казалось в тридцать. В тридцать кажется, что в пятьдесят уже всё понятно, всё устоялось, дети выросли, и можно просто тихо жить дальше. А оказывается, что как раз в пятьдесят что-то заканчивается терпеть. Что-то, что терпела так долго, что уже и не замечала, как терпишь.
Она думала о Клавдии Васильевне. Не со злостью, нет. Клавдия Васильевна была тяжёлой. Она приезжала и сразу начинала переставлять вещи, потому что «вот так правильно». Она говорила Светлане «ты поправилась» вместо «здравствуй». Она рассказывала Игорю про соседей так, что Светлана каждый раз уходила в кухню и там стояла, прислонившись к холодильнику, и дышала. Но всё это было приездами. Гостьей. Уедет, и снова своя жизнь.
А теперь это будет каждый день. Навсегда.
И кабинет.
Светлана встала. Прошла по коридору. Остановилась у двери в кабинет. Приоткрыла её, не включая свет, просто так.
Из окна падал неяркий уличный свет. Стол, этюдник, гортензия на стене. Кресло с синим пледом.
Она смотрела долго.
Потом пошла в спальню, переоделась. Надела свой изумрудный халат, который купила год назад в «Домашнем уюте» и всё не решалась носить, потому что казалось, слишком красивый для дома. Встала перед зеркалом.
Пятьдесят два года. Нет, не надо сейчас думать о годах. Просто Светлана Николаевна. Просто женщина у зеркала в изумрудном халате.
Она вернулась в кабинет. Включила настольную лампу. Поставила кружку с чаем на стол. Взяла в руки одну из папок с бумагой для акварели.
И начала убирать.
Не потому что согласилась. Просто потому что вещи хотелось убрать самой, аккуратно, своими руками.
***
Часы показывали уже начало первого, когда она достала первый чемодан.
Нашла его в кладовке, под лыжами, которые не доставали лет восемь. Чемодан был большой, тёмно-синий, они брали его в последний раз, когда ездили всей семьёй в Анапу, Паше тогда было четыре, и Ольга потеряла в дороге любимого плюшевого кота и ревела всю дорогу обратно. Светлана открыла молнию. Внутри было чисто, только запах пыли и давно прошедшего лета.
Она пошла в спальню.
Игорева половина шкафа. Рубашки, сортированные по цвету, он любил порядок, в этом они были похожи. Костюмы в чехлах. Джинсы. Спортивный костюм. Она складывала всё аккуратно, ровными стопками. Брюки к брюкам, рубашки к рубашкам.
Руки не дрожали.
Это было странно, потому что она ожидала, что они будут дрожать. Или что она заплачет на полпути. Или что начнёт сомневаться. Но ничего этого не было. Было только это спокойное, почти механическое движение, одна вещь за другой.
Свитер серый, который она подарила ему на прошлый день рождения. Положила. Пижама. Носки, ровными парами. Пошла в ванную, собрала его бритву, пену, одеколон. Завернула в полотенце. Вернулась.
Второй чемодан, поменьше, нашла тоже в кладовке.
Туда легли ноутбук и зарядка. Папка с его документами, паспорт, свидетельства. Наградные часы, которые лежали в ящике тумбочки. Флэшки. Зарядное для телефона, запасное.
Она думала о том, что где-то читала, как женщины пишут: «поздний развод страшнее раннего». Страшнее, потому что столько вместе, столько всего прожито. Но, наверное, это зависит от того, что именно прожито.
Тридцать лет.
Тридцать лет Новых годов, где она готовила и накрывала и мыла посуду. Тридцать лет простуд, когда она ставила горчичники и варила бульон. Тридцать лет ночей, когда Паша не спал и она вставала, а не он. Тридцать лет планов, которые откладывались, потому что «не время», «не сейчас», «подумай о семье».
Стажировка в Праге.
Живопись.
Ещё был момент, когда она хотела пойти работать в частный культурный центр, лет восемь назад. Хорошее место, интересные проекты, зарплата лучше. Она принесла домой договор.
— Там ненормированный день, — сказал Игорь, посмотрев краем глаза. — Ты не справишься.
— Почему же? Я справлялась и раньше…
— И потом, у тебя стаж в библиотечной сети, а там надо с нуля. В твоём возрасте.
— Мне было сорок четыре.
— Вот именно.
Она не пошла.
Теперь она складывала его рубашки в чемодан и думала, что отношения с мужем после тридцати лет брака, наверное, похожи на старые обои. Ты привыкаешь к ним настолько, что перестаёшь видеть. А когда начинаешь отдирать, выясняется, что под ними была другая стена, совсем другая.
Чемоданы стояли у кровати. Она застегнула их оба. Взяла один в руку, потащила по коридору. Он был тяжёлый. Поставила у входной двери. Вернулась за вторым.
Потом постояла в коридоре.
Часы показывали без четверти два.
Она пошла на кухню, открыла холодильник. Налила в бокал немного белого вина, которое стояло там с прошлых выходных. Взяла бокал. Вернулась в кабинет. Села в кресло, накинула синий плед.
За окном стоял ноябрь.
Гортензия смотрела на неё со стены.
***
Игорь вернулся в начале четвёртого.
Светлана не спала. Она так и сидела в кресле, плед на коленях, бокал уже пустой на столе. Слышала, как ключ поворачивается в замке, как скрипит дверь, он всегда забывал её чуть поднять, чтобы не скрипела. Слышала, как он споткнулся в темноте.
— Что это? — голос его был резкий, недобрый.
Она встала. Вышла в коридор. Зажгла свет.
Игорь стоял в пальто, с покрасневшим лицом, и смотрел на два чемодана у двери.
— Что это? — повторил он.
— Твои вещи, — сказала Светлана. — Основное. Остальное заберёшь потом, договоримся.
Он посмотрел на неё. На халат изумрудный, на бокал в руке. Она специально взяла бокал с собой, зачем, сама не очень понимала, но так казалось правильно.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я очень здорова. Присядем?
— Никуда я не сяду. Светлана, что происходит?
— Происходит вот что. Ты сказал, что твоей маме нужна семья. Ты абсолютно прав. Ей нужен родной человек. Поэтому ты поедешь к ней в Химки. Её квартира большая, ты сам говорил, две комнаты. Там тебе будет удобно. И ей не одиноко.
Игорь смотрел на неё несколько секунд молча.
— Света.
— Игорь.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Я предлагаю разумное решение. Твоя мама одна, ты её сын. Это твоя ответственность. Я готова помогать: могу иногда приезжать, могу искать врачей, могу участвовать в расходах. Но жить здесь она не будет. Как и ты, если ты продолжаешь настаивать на своём решении.
— Это наша квартира.
— Квартира приватизирована на меня. Ты это знаешь.
— Я здесь жил тридцать лет!
— Да, жил. Я не оспариваю этого. Я готова выплатить тебе часть, которую ты вложил в ремонт три года назад. Помнишь, мы считали? Сто двадцать тысяч. Я выплачу.
Он шагнул к ней.
— Ты слышишь, что ты говоришь? После тридцати лет. После того, что я для этой семьи сделал.
Светлана не отступила.
— Я слышу. И я помню, что ты сделал. И я помню, что я сделала тоже. Ты не единственный, кто что-то делал для этой семьи.
— Ты не работала половину…
— Я не работала два года, когда Паша был маленький. До этого и после я работала. И кроме работы, Игорь, было ещё многое. Впрочем, я не хочу сейчас считаться. Это бессмысленно.
— Куда уходит любовь в семье? — он вдруг сказал это с какой-то злой иронией. — Вот ты и ответила.
— Я не буду на это отвечать.
— Светлана. — Голос его изменился, стал другим, почти тихим. — Ты подумала? Ты понимаешь, что это такое, жить одной? Тебе пятьдесят два. Ты понимаешь, что это значит, поздний развод? Что люди скажут? Дети что скажут?
— Дети скажут то, что скажут. Это их право. Мы с ними поговорим.
— И ты не боишься?
Светлана помолчала секунду.
— Боюсь. Ещё как боюсь. Но это не аргумент.
Игорь сел. Не потому что она предложила, просто ноги, кажется, его не держали. Сел прямо на чемодан, большой, тёмно-синий.
— Света. Давай поговорим нормально. Это можно решить иначе. Маму можно устроить…
— Я предлагала сиделку.
— Она не хочет чужих.
— Тогда пусть ты будешь с ней. Это честно.
— А я? Я тебе уже не нужен?
Она смотрела на него. На это усталое лицо, на пальто, которое он так и не снял. Она смотрела и думала о том, что была такая фотография, у них где-то в альбоме, они в Анапе, Паше два года, Ольге четыре, и они все четверо сидят на пляже. Игорь там смотрит на Пашу с таким смешным, растерянным лицом, будто только что понял, что он отец, по-настоящему понял. Она помнила тот момент. Она любила его тогда.
Наверное, и потом любила, просто по-другому, потом устала, потом перестала понимать, что именно любит.
— Игорь, — сказала она тихо. — Дело в том, что ты нужен. Но не так, как ты думаешь. Не как хозяин, который решает. Ты мне нужен как человек рядом. Как тот, кому интересно, как у меня дела. Как тот, кто однажды спросил бы: «Ты хочешь в Прагу? Поезжай». Но этого не было. Давно не было.
— Прага. Ты до сих пор помнишь Прагу?
— Я помню многое.
Он молчал.
— Я устала объяснять и ждать, что само пройдёт. Не проходит. Мне пятьдесят два, Игорь. Мне хочется пожить ещё немного так, как я хочу.
— И как ты хочешь?
— Не знаю пока. Но знаю, что в этой комнате должен быть мой стол и мой этюдник. Это я знаю точно.
Игорь встал с чемодана. Медленно. Как будто тяжело было.
— Светлана. Последний раз говорю. Ты подумай хорошенько.
— Я думала всю ночь.
— Ночь, — он усмехнулся. — Всю ночь. Тридцать лет, и ты думала ночь.
— Тридцать лет я думала молча. Сегодня ночью просто приняла решение.
Он взял большой чемодан. Потом второй. Поставил у двери. Не смотрел на неё.
— Документы там? — сказал он, не оборачиваясь.
— Там. Во втором, в папке.
— Ноутбук?
— Тоже во втором.
Он открыл дверь. Ноябрьский воздух дунул в коридор, холодный и мокрый.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он.
— Может быть, — ответила Светлана. — Всё может быть.
Он взял оба чемодана и вышел. Дверь закрылась.
Снова щёлкнул замок.
***
Она стояла в коридоре. Долго. Или недолго, это трудно было понять, время шло как-то странно, не равномерно.
Потом прошла в ванную. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы растрепались, лицо усталое, но взгляд ровный. Странно ровный.
Вернулась в кабинет.
Вещи, которые она начала было убирать, лежали в углу стопкой. Папки с бумагой, набор кистей. Стол стоял у окна, как всегда. Этюдник. Гортензия на стене, в синих тонах, незавершённая.
Светлана подошла к гортензии. Потрогала пальцем угол рамки. Аккуратно поправила, хотя она и так висела ровно.
В подъезде было слышно, как внизу хлопнула дверь лифта. Потом шаги. Она невольно напряглась: не он ли? Вернулся? Шаги поднимались. Нет. Это на третий этаж, не к ней. Соседи.
Стало тихо.
Она выдохнула.
***
Мобильный завибрировал на столе. Она подошла, посмотрела. Клавдия Васильевна. Пять утра почти, а Клавдия Васильевна звонит. Значит, Игорь позвонил ей по дороге.
Светлана смотрела на экран. Имя светилось. Телефон вибрировал.
Она знала, что будет в этом разговоре. Знала каждое слово, почти наверняка. «Ты что натворила», «как ты могла», «он же твой муж», «что я тебе плохого сделала», «я думала ты умная женщина». И, возможно, плач, тихий старческий плач, который она никогда не могла слышать спокойно.
Телефон перестал вибрировать.
Светлана положила его обратно на стол.
Что делать со свекровью, она не знала. Это честно. Это настоящий вопрос без красивого ответа. Клавдия Васильевна старая и больная, и в этом нет её вины. Она действительно одна в Химках. И она действительно путает дни и оставляет газ. И это всё правда, всё важно.
Но это не её квартира.
И это не должно быть её бессонная ночь, не её собранные чемоданы, не её освобождённый кабинет.
Она сядет с телефоном позже. Найдёт хорошего специалиста по уходу. Позвонит Игорю и скажет, что готова помочь с организацией. Это можно сделать. Это правильно. Но не сейчас. Сейчас пять утра, и она стоит в изумрудном халате посреди своего кабинета.
***
Завтра надо звонить юристу. У неё была знакомая, Людмила, они вместе учились в институте, давно уже не виделись, но номер есть. Людмила занималась семейным правом. Светлана не очень понимала, как это оформляется, поздний развод, с имуществом, с тем, что квартира её, но Игорь жил здесь тридцать лет. Наверное, что-то причитается. Наверное, это не просто. Она думала об этом и не чувствовала страха, только что-то похожее на усталость от предстоящего, много дел впереди, много разговоров.
Ольга. Ольге надо будет позвонить и сказать. Не писать, именно позвонить. Ольга будет расстроена, это точно. Она любила отца, она всегда была на его стороне, не потому что плохая дочь, а просто так устроена: папина дочка с детства. Что она скажет? Наверное, спросит: «Мам, вы точно не можете помириться?» Светлана думала о том, что ответит ей правду: может быть, могут. Но не хочет.
С Пашей проще. Паша всегда был ближе к ней, и он, кажется, давно чувствовал что-то. Последний раз, когда приезжал весной, смотрел на них с отцом как-то по-особенному. Молчал. Потом, уже в такси, написал ей: «Мам, ты как?» Просто так. Она написала: «Хорошо». А теперь напишет иначе.
Женское одиночество или свобода. Это был вопрос, который она видела несколько месяцев назад в каком-то журнале, в очереди в поликлинике, заголовок на обложке. Она тогда усмехнулась: надо же, какие темы. А теперь стояла в пять утра в тихой квартире и думала, что это не такой простой вопрос. Потому что одиночество она, конечно, чувствовала. Оно уже было здесь, в тишине коридора, в двух чашках, которых теперь будет одна. Но и что-то другое тоже было. Что-то такое, что она не могла пока назвать, потому что оно было слишком новое, слишком непривычное.
Это было примерно как первый раз войти в пустую квартиру после долгой поездки. Сначала непривычно. Потом замечаешь, что тишина не давит, а просто есть.
***
Она подошла к столу. Открыла папку с бумагой для акварели. Достала один лист, плотный, хороший, специальный. Положила на стол, прижала края. Взяла кисть.
Посмотрела на гортензию.
Не то там синее. Она давно это знала. Слишком холодный синий, а надо было теплее, с фиолетовым. Но не хватало решимости переделать. Казалось, а вдруг станет хуже, вдруг испорчу совсем, и лучше уж так.
Но сейчас, в пять утра, в тишине ноября, решимость откуда-то взялась.
Она смочила кисть. Выдавила на палитру краску. Тёмно-фиолетовую, почти лиловую. Немного кобальта. Смешала. Посмотрела на свет.
Вот. Вот этот цвет.
Чайник она включила ещё на кухне, слышала, как он закипел, свистнул. Сейчас надо было встать и залить. Но сначала, сначала вот этот мазок.
Кисть пошла по бумаге.
***
Телефон на столе снова мигнул. Не звонил, просто сообщение. Ольга: «Мам, папа написал. Что у вас случилось?»
Светлана не ответила. Потом ответит. Сейчас не время.
Потом позвонит Ольга, это точно. И надо будет разговаривать, объяснять, слушать. И звонить Людмиле-юристу. И думать про Клавдию Васильевну, как там она в своих Химках, один человек совсем. И разбираться с документами, с пропиской, с тем, что там Игорь захочет через адвоката. Всё это впереди.
Но это будет потом. Утром. Или завтра. Или послезавтра.
А сейчас она мешала краску на палитре и думала о гортензии, о том, что правый нижний угол совсем пустой и туда надо добавить листья, тёмные, почти изумрудные, как её халат.
Вернуть себе себя. Она читала такое выражение и всегда думала, что это громко. Слишком красиво звучит. Никуда она не девалась, никуда себя не теряла. Просто жила. Просто в какой-то момент перестала замечать, что её угол становится всё меньше и меньше, что комнаты в ней самой всё меньше, и в конце концов осталась узкая полоска, по ночам, когда все спят, акварели и «Вечерний сад».
Узкая полоска это много или мало? Она не знала.
Но теперь полоска стала шире. Или ей так казалось. Может быть, к утру она почувствует что-то совсем другое, ужас от того, что наделала, желание позвонить Игорю, сказать «приезжай, поговорим». Может быть. Человек непоследователен, это нормально.
Но сейчас было только это: кисть, бумага, нужный синий.
***
Чайник остыл.
Она встала, пошла на кухню. Снова нажала кнопку. Пока закипало, посмотрела в окно. Небо над Профсоюзной начинало чуть сереть, совсем немного, почти незаметно. Ноябрьский рассвет приходит медленно и без торжества.
Налила кипяток. Пакетик «Вечернего сада», ромашка с чем-то ещё, она не помнила с чем, просто привычный запах. Взяла кружку, вернулась в кабинет.
Села.
Посмотрела на то, что нарисовала.
Лучше. Определённо лучше. Теперь синий был живой, объёмный. Лепестки лежали правильно. Угол с листьями, ещё не дорисованный, уже угадывался.
Она сделала глоток чая.
За стеной было тихо. В подъезде тихо. Игорь не вернулся. Клавдия Васильевна не перезвонила. Дети спали в своих городах, в Краснодаре и Питере, ещё не зная, как изменился этот ноябрьский вторник.
Завтра надо позвонить Людмиле. Надо сказать Ольге что-то такое, чтобы она поняла, не осудила сразу. Надо написать Паше, он беспокоится. Надо понять, как быть с Клавдией Васильевной по-человечески, без злости, но и без прежней беспомощности.
Много надо.
Но это завтра.
Поедут ли дети на Новый год, она не знала. Ольга с Костиком думали об его родителях. Паша с Катей, может, в Питере. А Светлана Николаевна в своей квартире на Профсоюзной, с кабинетом, где стол у окна и этюдник, и синий плед, и незаконченная гортензия.
Это пока ясно.
Остальное не ясно.
Она взяла кисть и написала Ольге: «Да, позвони утром, когда проснёшься. Расскажу».
Положила телефон. Снова взяла кисть.
***
В семь утра она услышала, как в подъезде зашумел лифт. Подождала. Шаги на лестнице, четвёртый этаж, пятый. Не к ней. Люди шли на работу.
Утро наступило окончательно.
Она смотрела на гортензию. Правый нижний угол с листьями был почти закончен. Тёмно-зелёный, почти изумрудный. Листья лежали тяжело, как настоящие.
Светлана откинулась в кресле.
Синий плед сполз на пол, она не стала его поднимать. Кружка с чаем давно остыла. За окном Профсоюзная просыпалась, машины, голоса, звук трамвая вдалеке.
Она не знала, что будет дальше. Это было правдой. Она не знала, как пройдёт разговор с Людмилой, и что скажет Ольга, и позвонит ли всё-таки Клавдия Васильевна ещё раз. Она не знала, захочет ли Игорь воевать или договорится. Она не знала, как ей будет здесь одной, через неделю, через месяц, через год. Она не знала, поедет ли когда-нибудь в Прагу. Не знала, хватит ли у неё смелости записаться наконец в студию, по-настоящему, с преподавателем.
Всё это она не знала.
Но акварель с гортензией на стене стала наконец такой, какой должна была быть.
И кабинет был её.
Телефон мигнул. Ольга: «Мам, я проснулась. Звонить?»
Светлана Николаевна посмотрела на сообщение. Взяла телефон в руки. Набрала текст.
— Звони, — написала она. — Я жду.
