Я мыла посуду, когда в замке повернулся ключ.
Сашка. Раньше обычного.
Я не обернулась. Стояла и смотрела, как вода стекает по тарелке, которую я держала под краном. Просто стояла и дышала.
За спиной раздалось привычное — куртка на вешалку, ботинки к порогу. Потом шаги. Он остановился в дверях кухни.
— Оль.
— Ужин через двадцать минут, — сказала я.
— Оль, погоди.
Я наконец выключила воду. Взяла полотенце. Медленно обернулась.
Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня с тем выражением, которое я научилась читать за семь лет брака. Так он смотрел, когда хотел поговорить о чём-то важном, но не знал, с чего начать.
— Мама звонила, — сказал он наконец.
— Я знаю, — ответила я. — Она звонила мне тоже. Три раза.
Он прикрыл глаза.
— Оля…
— Саша, — перебила я его, — я не хочу сегодня про маму. Я хочу поужинать, посмотреть что-нибудь по телевизору и лечь спать. Можем мы один вечер провести без Регины Марковны?
Он молчал. И это молчание мне не понравилось.
— Она приедет завтра, — сказал он наконец.
Я положила полотенце на стол. Очень аккуратно. Чтобы не швырнуть его в стену.
— Зачем?
— Поговорить.
— Мы уже разговаривали. Три недели подряд. Каждые два дня.
— Оля…
— О чём на этот раз? О лифте? О её коленях? О тополе, который загораживает ей солнце?
Он вздохнул и прошёл к столу. Сел на табуретку, потёр лицо ладонями. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не от злости даже, а от усталости. Той самой, которая накапливается годами и в какой-то момент становится тяжелее, чем ты можешь нести.
— Она одна, — сказал он. — Ты понимаешь? После папы прошло всего два года.
— Я понимаю, что она одна. Я сочувствую ей, Саша, правда. Но это не значит, что мы обязаны отдать ей нашу квартиру.
— Никто ничего не говорит об «отдать»…
— Поменяться — это и есть отдать! — я всё-таки повысила голос. — Её квартира на первом этаже, однушка, окна во двор. Наша — двушка, пятый этаж, балкон, вид на липы. Это не обмен, Саша. Это подарок. За наш счёт.
Он молчал.
Я отвернулась к плите. Помешала суп, хотя мешать там было уже нечего.
Регина Марковна приехала в половину двенадцатого. Не завтра — сегодня. В половину двенадцатого вечера, с тортом в руках и с видом человека, которому некуда торопиться.
Я открыла дверь и несколько секунд просто смотрела на неё.
— Олечка! — она расцвела улыбкой и шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Я тут проезжала мимо, думаю — дай заскочу. Вы ведь не легли ещё?
Я посмотрела на часы на стене.
— Мы собирались, — сказала я.
— Ну что вы, молодёжь, рано спать ложитесь! — она уже снимала пальто, вешала его на нашу вешалку рядом с нашими куртками, как будто тут было её место. — Где Сашенька?
— В комнате.
— Саша! — крикнула она. — Иди сюда, я торт принесла!
Я закрыла входную дверь. Медленно. Прислонилась к ней лбом на секунду.
Спокойно, Оля. Спокойно.
На кухне уже гремели чашки — Регина Марковна знала, где у нас что лежит, лучше, чем я помнила, где что лежит у неё. Я прошла следом и обнаружила её у нашего чайника.
— Вы садитесь, я сама налью, — сказала я.
— Да я не устала! — она отмахнулась. — Сиди, сиди. Ты весь день работала, бедная.
В этом «бедная» было что-то, от чего у меня начинало дёргаться веко. Не жалость. Что-то другое. Как будто она аккуратно подчёркивала — ты устала, ты слабая, ты не справляешься. А вот я — ничего, держусь.
Пришёл Сашка. Поцеловал мать в щёку, сел напротив меня. Я поймала его взгляд и попыталась передать всё, что думаю, одними глазами. Он сделал вид, что не понял.
— Ну, — Регина Марковна разлила чай и опустилась на стул с видом человека, который наконец добрался до цели, — я хотела поговорить.
— Мама, — начал Саша, — уже поздно…
— Да что вы всё — поздно, поздно! — она засмеялась, как будто мы сказали что-то смешное. — Я пять минут. Просто хочу, чтобы мы, наконец, решили этот вопрос.
Я взяла чашку обеими руками. Смотрела в чай.
— Регина Марковна, — сказала я тихо, — мы уже решили этот вопрос.
— Оленька, милая, я понимаю, что тебе кажется, что решили. Но ты подумай — я же не прошу ничего невозможного…
— Вы просите нас переехать с пятого этажа на первый, — сказала я. — Из двушки в однушку. Отдать вам квартиру, которую мы купили на наши деньги, которую мы обставляли два года, в которую я сажала цветы на балконе. Это невозможно.
Она замолчала. Взяла кусок торта. Отложила вилку.
— Саша, — сказала она, — скажи что-нибудь.
Сашка посмотрел в стол.
— Мам, Оля права. Мы не можем.
— Можете! — в её голосе появилось что-то острое. — Просто не хотите. Это разные вещи.
Я встала. Собрала чашки — свою и Сашину, хотя мы не допили.
— Спокойной ночи, Регина Марковна.
Она посмотрела на меня. Долго. С каким-то новым выражением — не обиженным и не просящим. Спокойным. Слишком спокойным.
— Ну хорошо, — сказала она. — Хорошо, Оленька.
И уехала.
А я ещё долго стояла у раковины и смотрела на своё отражение в тёмном окне.
Она вернулась через три дня.
Не вечером. Утром, когда Сашка уже ушёл на работу и я была одна. Позвонила в дверь в десять утра, и я открыла — в халате, с кофе в руках, совершенно не готовая.
— Доброе утро! — она была в пальто, с сумкой, причёсана. Как будто шла на переговоры.
— Регина Марковна… — я отступила на шаг, — Саши нет дома.
— Я знаю, — сказала она просто. — Я хотела поговорить с тобой.
Что-то в том, как она это сказала, заставило меня пропустить её внутрь.
Мы сидели на кухне. Я — с остывшим кофе, она — с нетронутым чаем, который я поставила перед ней машинально. За окном шумел ветер, трепал листья на наших любимых липах.
— Оля, — начала она, и в её голосе не было ничего от той ночной настойчивости. Усталость была. — Ты думаешь, я не понимаю, как это выглядит?
Я промолчала.
— Я понимаю. Пришла, требую, давите на жалость, вот эта вся история. Я понимаю, как ты меня видишь.
— Регина Марковна…
— Дай мне сказать. — Она сложила руки на столе. Пальцы у неё были тонкими, в старых кольцах — я столько раз видела эти кольца и никогда не задумывалась, что они значат. — Я прожила в той квартире тридцать два года. Марк привёл меня туда молодой женой. Там родился Сашка. Там Марк умер.
Я смотрела на неё.
— Я не могу там больше, — сказала она тихо. — Понимаешь? Я захожу в спальню и вижу его кресло. Иду на кухню — там его чашка, я не могу её убрать и не могу там пить. Я просыпаюсь в три ночи и слышу, как он кашлял по ночам в последний год… Я схожу с ума в этой квартире, Оля.
Я молчала. Долго.
— Но почему наша? — спросила я наконец. — Почему не другая? Продайте свою, купите новую…
— На что? — она усмехнулась невесело. — Ты знаешь, сколько стоит квартира на первом этаже с окнами в стену? Я выручу за неё в два раза меньше, чем нужно на нормальное жильё.
— Тогда доплатим разницу. Мы с Сашей…
— Нет, — она мотнула головой. — Я не хочу быть должна. Ни тебе, ни ему. Я всю жизнь ни у кого ничего не просила.
Вот тут мне захотелось сказать что-то резкое. Потому что прямо сейчас она сидела на моей кухне и именно просила. Но я удержалась.
— Подумай, — сказала она. Встала. Взяла сумку. — Просто подумай. Я не тороплю.
Она ушла. А я сидела ещё час с остывшим кофе и думала.
Через день Саша пришёл домой и сел ко мне с таким видом, что я сразу всё поняла.
— Мама опять звонила, — сказал он.
— Знаю.
— Оль, я думаю, может, стоит…
— Нет.
— Ты даже не дослушала.
— Потому что я знаю, что ты скажешь. — Я отложила книгу. — Ты скажешь — давай попробуем, это же мать, она одна, ей тяжело. И я скажу — нет. И мы будем говорить об этом два часа и ни до чего не договоримся. Саша, мы уже прошли этот круг пять раз.
Он выглядел виноватым. Я ненавидела, когда он так выглядел, — потому что сразу хотелось его пожалеть, а жалеть его в этой ситуации было неправильно.
— Она мне мать, — сказал он.
— Я знаю. А это — наш дом.
Мы помолчали.
— Она говорит, что ей плохо там, — сказал он тихо.
— Я знаю, что ей плохо. Она мне сама рассказала. Про кресло, про чашку, про то, как слышит ночью его кашель. — Я посмотрела на него. — Саша, я понимаю её боль. Правда понимаю. Но её боль не должна решаться за счёт нашей жизни.
Он смотрел в окно.
— Иногда я думаю, — сказал он медленно, — что ты её не любишь.
Это было несправедливо. Я почувствовала укол где-то в груди и несколько секунд просто дышала.
— Иногда я думаю, — ответила я так же медленно, — что ты любишь её больше, чем меня.
Мы оба замолчали. Такие слова, сказанные вслух, имеют обыкновение висеть в воздухе ещё долго после того, как их произнесли.
— Оля… — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Не сегодня. Я устала.
И ушла в спальню. Закрыла дверь. Легла поверх одеяла и уставилась в потолок.
Наш потолок. Наши стены. Наш балкон, откуда слышно, как по ночам шумят липы.
Я не отдам это.
Следующие две недели были тихими. Пугающе тихими.
Регина Марковна не звонила. Не приезжала. Мы с Сашей ходили вокруг друг друга аккуратно, как вокруг чего-то хрупкого, и разговаривали о погоде, о работе, о том, что надо купить в магазине.
Я почти успела поверить, что всё прошло само.
Почти.
В пятницу вечером она приехала снова. На этот раз с Сашкой — он привёз её с собой, не предупредив меня. Я открыла дверь и увидела их обоих на пороге, и поняла по его лицу, что что-то изменилось.
— Проходите, — сказала я ровно.
Мы сели на кухне. Я поставила чайник. Регина Марковна достала из сумки папку — тонкую, аккуратную — и положила её на стол.
— Оля, — сказала она, — я хочу тебе кое-что показать.
Я посмотрела на папку. Потом на Сашу.
Он не смотрел на меня.
— Это документы на квартиру, — сказала она. — Мою квартиру. Я уже была у нотариуса. Я готова оформить её на вас — официально, как обмен. Никакого устного договора, всё по закону.
Я открыла папку. Там действительно были документы. Я читала их медленно, хотя не очень понимала, на что смотрю.
— Зачем нотариус? — спросила я.
— Чтобы ты видела, что я серьёзно. Что это не разговор на кухне. — Она сложила руки. — Оля, я пришла не давить и не уговаривать. Я пришла предложить честную сделку. Документально оформленную.
— Регина Марковна, — я закрыла папку, — документы не меняют того факта, что ваша квартира хуже нашей. Ни один нотариус это не изменит.
Что-то мелькнуло в её глазах. Она кивнула — медленно, как будто ожидала именно этого ответа.
— Ты права, — сказала она. — Поэтому я хочу предложить ещё кое-что. — Она достала из папки ещё один лист. — Это оценка моей квартиры. И расчёт доплаты. Я готова доплатить разницу.
Я посмотрела на сумму.
— Это… — я запнулась, — это серьёзные деньги.
— Я копила, — сказала она просто. — После мужа. Я не тратила почти ничего, потому что не знала, на что. Теперь знаю.
Тишина на кухне стала другой.
Я посмотрела на Сашу. Он смотрел на мать — и в его лице было что-то, чего я давно не видела. Не вина. Не уговоры. Что-то настоящее.
— Мам, — сказал он тихо, — ты никогда не говорила, что у тебя есть эти деньги.
— Ты не спрашивал.
Я смотрела на лист с цифрами. Думала.
— Регина Марковна, — сказала я наконец, — дайте нам поговорить.
— Конечно, — она встала легко, как будто у неё больше не болели ноги. — Я подожду в комнате.
Она вышла. Мы остались вдвоём.
— Почему ты не предупредил меня? — спросила я.
— Я не знал про деньги, — сказал он. — Честно.
— Но ты знал, что она приедет.
— Знал. Прости. — Он потёр лоб. — Оль, я не умею с вами двумя. Вы обе правы, понимаешь? И это самое страшное.
Я смотрела на него.
— Как она может быть права, требуя нашу квартиру?
— Она не требует, — он покачал головой. — Она хочет уйти от того места, где умер папа. Это… я понимаю это, Оль. Я бы тоже, наверное.
Я помолчала.
— А ты не думал, — сказала я осторожно, — что если бы она сразу пришла вот так — с документами, с расчётом, честно — всё могло быть иначе?
Он поднял на меня глаза.
— Думал, — сказал он. — Но ты же знаешь маму.
Я знала.
Регина Марковна всю жизнь шла к цели тем путём, который знала. Давление. Повторение. Усталость противника. Это не от злости — это просто то, как она умеет. Как умела её мать, наверное, и её мать до неё.
— Если мы согласимся, — сказала я медленно, — я хочу одно условие.
— Какое?
— Она не приходит без звонка. Никогда. Ни через год, ни через десять лет. Договорились заранее — и соблюдается. Это её слово, мне.
Он кивнул.
— Я скажу ей.
— Нет, — я встала, — она скажет мне сама.
Я прошла в комнату. Регина Марковна сидела на диване и смотрела на наши фотографии на полке — свадебная, с моря, с какого-то дня рождения. Смотрела спокойно, без жадности.
— Регина Марковна, — сказала я.
Она обернулась.
— Я готова говорить об этом серьёзно. Но у меня есть условие.
— Говори.
— Вы звоните, прежде чем приехать. Всегда. Не «проезжала мимо», не «на пять минут». Звоните и спрашиваете, удобно ли. Это не обсуждается.
Она смотрела на меня. Долго. Потом что-то в её лице изменилось — не обиделась, нет. Скорее — увидела меня. По-настоящему, может быть, первый раз за все эти годы.
— Договорились, — сказала она.
Я кивнула. Села рядом с ней на диван.
— Расскажите мне про вашего мужа, — сказала я. — Вы никогда особо не рассказывали.
Она удивилась. Потом улыбнулась — не той светской улыбкой, с которой обычно появлялась на пороге, а как-то по-другому. Тише.
— Он терпеть не мог тополя под окном, — сказала она. — Говорил, что тополиный пух — это заговор против человечества.
Я засмеялась. Неожиданно для себя.
Она тоже засмеялась.
И мы сидели так ещё час — она рассказывала, я слушала, и за окном шумели наши липы. Пока ещё наши. Но, может быть, скоро — её.
Переезд был в апреле.
Я упаковывала свои цветы с балкона и думала, что надо будет на новом месте посадить такие же. Регина Марковна ходила по квартире и трогала стены — осторожно, как будто не верила, что это теперь её.
— Оля, — позвала она меня.
Я обернулась.
Она стояла у балконной двери и смотрела на липы. На её лице было что-то, чего я раньше не видела. Покой, наверное.
— Спасибо, — сказала она просто.
Я кивнула.
— Позвоните, когда устроитесь, — сказала я. — Мы приедем помочь.
Я шла к лифту и думала, что, наверное, мы обе что-то поняли. Она — что напором не всегда добиваешься того, чего хочешь. Я — что за требованиями иногда прячется просто боль, с которой человек не знает что делать.
Не знаю, стали ли мы ближе.
Но что-то между нами, кажется, наконец сдвинулось с места.
