Инна Зорина, двадцатисемилетняя женщина с ухоженными руками и привычкой кусать губы в моменты напряжения, четыре года назад вышла замуж за Романа Белова — тридцатидвухлетнего менеджера среднего звена в строительной компании, человека, которого все вокруг считали образцом стабильности и адекватности.
Познакомились они на дне рождения общей знакомой, где Роман, тогда ещё просто симпатичный парень в сером свитере, рассказывал какие-то забавные истории про стройку, а Инна смеялась так искренне, что он сразу понял — вот она, та самая. Год встречались, полгода жили вместе для проверки чувств, а потом расписались в Загсе на Варшавском шоссе.
Роман действительно казался подарком судьбы: не пил, не курил, с работы возвращался вовремя. На жене не экономил, цветы дарил без повода, а в гостях у родителей всегда помогал мыть посуду, чем приводил тещу в состояние тихого восторга. Инна, работавшая до замужества администратором в стоматологической клинике, не могла нарадоваться на мужнину рассудительность. С ним не было этих дурацких ссор из-за немытой кружки или грязных носков, он сам выносил мусор, сам загружал посудомойку и даже гладил свои рубашки, потому что, как он говорил, «у тебя и так дел хватает, солнце».
Через два года совместной жизни, когда Инна забеременела. Роман пришёл на первое УЗИ с цветами и потом два дня выбирал коляску в интернете, советуясь с каждым своим знакомым, у кого уже были дети. Беременность протекала спокойно. Токсикоз обошёл стороной, врачи хвалили анализы, и Инна уже представляла, как они втроём поедут на море, когда малышу исполнится хотя бы полгода. Родился мальчик, назвали Димой. Трёхкилограммовый комочек с тоненькими пальчиками и совершенно невыносимым ночным плачем, который тем не менее вызывал у обоих родителей умилительный трепет.
Инна ушла в декрет, Роман продолжил работать. Первые полгода жизни она кормила, пеленала, качала, а он вечером забирал у неё Диму на пару часов, чтобы она могла принять душ и хотя бы поспать. Свекровь, Нина Петровна, приезжала раз в неделю с огромными сумками пюре и подгузников, совала в руки Инне пять тысяч рублей и ворчала, что нечего худеть так сильно после родов. Всё выглядело как идеальная картинка из журнала про правильную семейную жизнь.
До того самого вечера, когда Инна, уложив Димку спать и сев с ноутбуком на кухню пить ромашковый чай, вдруг обнаружила, что старый планшет Романа, который он давно не использовал, остался подключённым к его аккаунту в мессенджере.
Она не собиралась ничего проверять, честное слово. Ей просто было скучно, и она хотела найти закладку с рецептом яблочного пирога, который Рома когда-то сохранил. Но когда она открыла мессенджер, первым же сообщением в списке чатов оказался диалог с контактом «Ленка-спорт», и последнее сообщение от этой Ленки, отправленное в четыре часа утра, гласило: «Спит твоя женушка? У меня соски болят после вчерашнего, ты слишком грубо». Инна прочитала это сообщение один раз, потом второй, потом закрыла мессенджер, потом открыла снова, и всё её тело покрылось холодным потом, а руки задрожали так, что кружка с ромашковым чаем полетела на пол и разбилась на три крупных осколка.
Она пролистала чат выше — и чем выше она поднималась, тем сильнее у неё заканчивались слова в голове. Оказывается, этот роман с Ленкой, фитнес-тренершей из клуба, куда Роман ходил раз в неделю «размяться», длился уже несколько месяцев. Начался, когда Инна была на пятом месяце беременности, когда у неё опухли ноги и она с трудом застёгивала кроссовки, чтобы сходить в магазин за молоком. Сообщения были откровенными до тошноты: обсуждения того, как они прятались в машине Романа на парковке торгового центра, как он приезжал к Лене после работы под предлогом задержки на совещании, как они смеялись над тем, что Инна дома сидит с пузом и смотрит «Домашний» канал. Одно сообщение особенно врезалось в память: Лена написала «Слушай, а если она узнает?», а Роман ответил «Не узнает, у неё сейчас только ребёнок в башке, до меня ей дела нет».
Инна сидела на кухне перечитывая эту переписку снова и снова, как человек, который пытается убедиться, что ему не показалось, что это действительно происходит с ним. Потом она встала, проверила Димку в кроватке. Малыш спал, раскинув руки в стороны, такой беззащитный и доверчивый. И вдруг Инна решила, что не будет делать вид, что ничего не случилось. Она не будет прощать, она не будет тащить на себе ребёнка, пока муж гуляет на стороне, а потом приходит «уставший» и требует ужин.
Рома пришёл домой в двенадцать ночи — в этот раз он тоже «задержался на работе». И когда он тихонько открыл дверь, Инна сидела в прихожей на стуле, положив на колени его планшет с открытым чатом. Он увидел экран, его лицо сначала побелело, потом стало серым, как старая простыня, а потом он выдавил из себя:
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю, Рома? — голос Инны был спокойным, даже слишком — таким спокойным бывает только у людей, которые уже всё решили и ни секунды не сомневаются. — Я думаю, что ты тра.хал какую-то Ленку всё время, пока я вынашивала твоего сына. Я думаю, что ты смеялся надо мной со своей шлю…. Я думаю, что ты конченый му.дак. Это то, что я думаю. Что-то не так?
— Послушай, Инна, давай спокойно поговорим, — он поставил свой рюкзак на пол и сделал шаг к ней, протягивая руки, как будто хотел её обнять. — Это была просто глупость, мне было трудно. У тебя беременность, гормоны, ты на меня внимания не обращала, я сорвался. Но я люблю тебя, люблю Диму, я всё прекращу, давай просто забудем, а?
— Забудем? — Инна поднялась со стула, и вдруг поняла, что ей вообще всё равно. — Ты восемь месяцев мне врал, ты рисковал моим здоровьем — мало ли что ты мог мне притащить, ты обо мне хоть раз подумал? О ребёнке? Ах да, ты же писал, что у меня в башке только ребёнок и до тебя мне дела нет. Я цитирую, Рома, не надо отнекиваться.
Он замолчал, понимая, что отрицать бесполезно. Переписка была слишком красноречивой, и каждое его слово, каждое «люблю» и «скучаю», адресованное Лене, лежало перед Инной на экране как вещественное доказательство.
— Я подаю на развод, — сказала Инна чётко, по слогам, глядя ему прямо в глаза. — И я ухожу, а Дима остаётся с тобой.
— Что? — Роман вытаращился на неё так, будто она сказала, что они летят на Марс без скафандров. — Ты с ума сошла? Дима грудной! Ему мать нужна
— Нет, Рома, это ты с ума сошёл. Ты разрушил нашу семью, когда полез к этой фитнес-шлю… Я ребёнка рожала для семьи — для тебя и для меня. А если семьи больше нет, то я не собираюсь тащить ребёнка одна, надрываться на трёх работах, забыть про свою жизнь, про молодость, про всё, только чтобы ты мог раз в неделю приезжать «помогать» и чувствовать себя великим отцом. Нет уж. У тебя есть квартира, машина, у тебя работа и нормальная зарплата, вот ты и воспитывай. Ты хотел свободы? Получай, теперь ты свободен по полной программе.
Роман сначала не поверил. Он думал, что это шок, что Инна остынет. Утром она расплачется и возьмёт свои слова обратно, потому ну не может же нормальная мать бросить своего грудного ребёнка, это же противоестественно. Он попытался с ней поговорить ещё раз уже более спокойно, даже предложил сходить к семейному психологу, заплатить за любые консультации, купить ей путёвку куда-нибудь отдохнуть, но Инна была непреклонна. Она собрала свои вещи — только личные, косметику, одежду, документы — и на следующее же утро, дождавшись, пока Роман еще спал, вызвала такси и уехала к своей подруге Оксане, которая жила на другом конце Москвы.
Оставила на столе листок бумаги, где было написано крупными буквами: «Дима в кроватке, покормлен в семь утра, следующее кормление в двенадцать. Смесь в шкафу на кухне, памперсы в ящике комода. Удачи, отец».
Когда Роман проснулся и нашёл этот листок, он сначала подумал, что это розыгрыш. Ну, не может быть, чтобы взрослая женщина, мать, просто взяла и ушла, оставив младенца. Он позвонил Инне раз десять, но её телефон был отключён. Тогда он кинулся к кроватке. Дима спал, мирно посапывая, и вид у него был абсолютно беззаботный, как у человека, который ещё не знает, что его мать только что совершила один из самых радикальных поступков в своей жизни. Роман запаниковал. Он понятия не имел, как разогревать смесь, как менять подгузник, как укладывать ребёнка спать без маминой колыбельной.
Первым делом он позвонил матери, Нине Петровне, которая взяла трубку с пятого гудка и сразу поняла по голосу, что случилось что-то ужасное.
— Мам, она ушла, — сказал Роман дрожащим голосом. — Инна ушла. Димку оставила. Я один с ребёнком.
— Что значит ушла? Куда ушла? Ты её обидел, что ли? — Нина Петровна была женщиной суровой, в прошлом учительницей математики, и она не привыкла к истерикам, но тут даже её голос дрогнул.
— Она кое-что узнала, — Роман замялся, потому что матери он об измене не рассказывал.
— Что узнала? — голос Нины Петровны стал ледяным. — Рома, ты что, ей изменял?
— Мам, ну это было глупо, я уже пожалел, но она всё узнала и…
— Ты идиот, Рома! Полный идиот! У тебя жена в декрете, ребёнок маленький, а ты по бабам шляешься? А теперь что? Она ребёнка бросила? Ах ты ж господи…
— Мам, приезжай, пожалуйста, я не справлюсь, — жалобно попросил Роман.
— Да ты должен был не справляться, когда с чужой бабой таскался! — рявкнула Нина Петровна, но через полчаса она уже стояла в дверях сыновней квартиры с пакетом памперсов и бутылочкой.
Увидев внука в кроватке, который уже проснулся и начинал хныкать, Нина Петровна заплакала. Она растила Романа одна после того, как муж ушёл к молодой, и знала, что такое материнство без поддержки, но тут ситуация была зеркальной, и это казалось каким-то дурным кармическим фарсом.
— Вот что ты наделал, Ромка, — сказала она, беря Диму на руки. — Ты от юбки отказаться не мог. А теперь она тебя с ребёнком оставила. И знаешь что? Я её понимаю.
— Мама, ты чего? Как ты можешь её понимать? Она ребёнка бросила! Это же чудовищно!
— А ты что сделал? Ты предал её в самый уязвимый момент, когда она твоего сына под сердцем носила. Она тебе доверяла, а ты… Знаешь, я старая женщина, я многое повидала, но таких муд…, как ты, ещё поискать. — Нина Петровна вздохнула и начала раскачивать внука, который уже вовсю плакал, требуя еды.
Через два часа в квартиру ворвалась сестра Романа, Светлана, высокая тридцатипятилетняя женщина с привычкой решать чужие проблемы с помощью крика. Она узнала о случившемся от матери и примчалась сразу же, даже не сняв рабочую форму. Света работала в банке и носила строгие брючные костюмы.
— Где эта су.ка?! — заорала Светлана с порога. — Где Инна, я ей сейчас всё лицо расцарапаю! Как она посмела бросить ребёнка?! Какая же она после этого мать, тварь безответственная!
— Света, прекрати, — устало сказала Нина Петровна. — Ты хоть знаешь, из-за чего всё?
— Из-за чего бы ни было, ребёнка бросать нельзя! Он же маленький! Она что, психопатка? — Светлана была в ярости, она металась по комнате, размахивая руками, и чуть не опрокинула горшок с фикусом, который стоял у окна. — Рома, ты её номер дай, я ей позвоню и выскажу всё, что о ней думаю!
— Дай, Рома, пусть позвонит, — разрешила Нина Петровна, хотя сама не верила, что этот звонок что-то изменит. — Может, совесть у нее проснётся.
Роман нашёл в телефоне номер жены, и она уже была в сети, видимо, включила телефон после того, как добралась до подруги. Светлана выхватила телефон и нажала вызов, включив громкую связь.
Инна ответила после третьего гудка. Голос спокойный, как будто она ждала этого звонка и приготовилась.
— Инна, это Света, сестра Ромы. Ты совсем охренела? — начала Светлана без приветствия. — Ты своего сына бросила, ты понимаешь, что ты сделала? Ты чудовище! Ты ненормальная! Нормальная мать так не поступает!
— Света, привет, — Инна говорила ровно, даже вежливо. — Я не бросала сына. Я оставила сына его отцу. Ты понимаешь разницу? Отец такой же родитель, как и мать. Или у нас в стране мужчины только детей делать годны, а отвечать за них не должны?
— Как ты смеешь вообще такое говорить? — заорала Светлана ещё громче. — Ребёнок маленький, ему мать нужна! Ты ему нужна! Ты что, не любишь его?
— Я его люблю, — сказала Инна. — Я его очень люблю. Но я не для того рожала, чтобы потом тащить его в одиночку. Я рожала для семьи — для нас двоих с Ромой. А он решил, что ему скучно, что он может трах.аться на стороне, пока я в декрете сижу. Вот пусть теперь ребенка и тащит. Или вы считаете, что дети — это исключительно женская забота, а мужчины могут просто платить алименты и жить дальше? Так не пойдёт, Света. Время таких раскладов прошло.
— Ты просто эгоистка! Ты думаешь только о себе! — Светлана почти плакала от злости. — А что Дима? Он без матери вырастет!
— Он вырастет с отцом. Если Рома окажется хорошим отцом, то Дима ничего не потеряет. А если окажется плохим — значит, он и муж такой же плохой, и нечего было семью создавать, если ответственность нести не умеешь. Света, я тебе советую: не ори на меня, а помоги своему брату научиться пеленать и кашу варить. Ему это сейчас нужнее, чем мне ваши нотации слушать.
— Да пошла ты! — взвизгнула Светлана и нажала отбой, потому что аргументы у неё закончились, а орать дальше на человека, который не боится и не собирается уступать, было бессмысленно.
Нина Петровна, которая всё это время молчала и слушала разговор, покачала головой и сказала сыну:
— Знаешь что, Рома? Ты сам всё это заварил, теперь расхлёбывай. Я помогу, конечно. Диму не брошу, но ты понял: ты теперь и мать, и отец. Работай, зарабатывай, ухаживай, воспитывай. А Инну… — она вздохнула, — Инну я, пожалуй, осуждать не буду. Она права в одном: мы слишком долго тащили всё на себе, а мужики только смотрели.
Рома сидел на кухне, обхватив голову. Он представлял, как Инна вернётся, как она уступит, как всё станет по-прежнему — он на работу, она с ребёнком. Он иногда «задерживается», а она терпит и верит. Но что-то подсказывало ему, что Инна не из тех, кто терпит и верит.
Через три дня после ухода жены Рома случайно встретил её в торговом центре. Она выбирала себе новые джинсы и выглядела отдохнувшей и посвежевшей, без синяков под глазами, которые появились у неё за последние месяцы декрета. Он подошёл к ней с Димкой на руках. Ребёнок был в чистом комбинезоне и шапочке, потому что Нина Петровна научила сына одевать внука правильно. Но всё равно вид у Романа был измученный и растерянный.
— Инна, — сказал он умоляюще, — пожалуйста, вернись. Я всё исправлю, я клянусь, я больше никогда… Я без тебя не справлюсь. Дима без тебя плачет, он тебя ищет, он же маленький, он не понимает, где мама…
— Рома, — Инна посмотрела на него спокойно, даже с каким-то любопытством, как смотрят на экспонат в музее, — ты же взрослый мужик. Тебе тридцать два года. Ты имел наглость завести любовницу, когда твоя жена была беременна и уязвима как никогда. Ты имел наглость смеяться надо мной в переписке. И теперь ты хочешь, чтобы я вернулась и всё простила? Нет. Это твой ребенок. Вот и занимайся.
— Но я работаю! Я не могу с ним сидеть! — Рома почти кричал, и несколько покупателей обернулись на них. — У меня работа, карьера, мне нужно обеспечивать семью!
— А я, по-твоему, не работала до декрета? Или моя карьера ничего не стоила? — Инна скрестила руки на груди. — Рома, ты знаешь, сколько женщин остаются с детьми одни, когда мужья уходят? Тысячи. И они как-то справляются. И работают, и детей тянут, и живут. А ты не можешь? Потому что ты мужчина? Ах, простите, я забыла, что мужчины созданы для великих дел, а не для подгузников. Слушай, если ты такой крутой и успешный, найми няню. У тебя квартира есть, машина есть, работа хорошая. Я ушла без претензий, без дележа, без судов. Я ушла полностью. Дима твой. Воспитывай как хочешь.
— Ты чудовище, Инна, — прошептал Роман. — Ты настоящий монстр. Как можно так с собственным ребёнком?
— А как можно было так с беременной женой, Рома? — тихо спросила Инна, и в её глазах на секунду что-то дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки. — Вот ты сейчас стоишь и обвиняешь меня в чудовищности. А себя ты не обвиняешь. Ты не считаешь себя чудовищем, да? Ты просто «оступился», просто «слабость», просто «глупость». А я вот тоже «оступилась». Я устала быть удобной. Знаешь, сколько я прочитала историй, где мужик изменяет, а жена прощает, живёт дальше, страдает, но терпит ради детей? А он потом снова изменяет, и снова, и снова. А она всё терпит, потому что «куда я денусь с ребёнком». А я не буду этой женщиной. Я хочу жить свою жизнь, и я имею на это право. Я молодая, мне двадцать семь, я не хочу провести лучшие годы в унижениях и бесконечной стирке носков, пока муж развлекается на стороне.
— Но Дима же… — начал Роман, но Инна перебила его:
— Дима будет жить с тобой. Ты его отец, и ты обязан ему ровно столько же, сколько и я. Я свою обязанность выполнила — я выносила его, родила, кормила грудью почти год, я была с ним каждую минуту, пока ты был на работе или у своей Ленки. Теперь твоя очередь. Или ты считаешь, что отец не обязан заботиться о ребёнке так же, как мать? Тогда почему вы, мужики, вообще лезете в постель, если не готовы отвечать за последствия?
Роман открыл рот, чтобы что-то возразить, но так и не нашёл слов. Он стоял посреди торгового центра с плачущим Димкой на руках, а его жена, уже почти бывшая, потому что заявление на развод она подала в понедельник, развернулась и ушла к стойке с джинсами, даже не оглянувшись.
В следующие две недели телефон Инны разрывался от звонков. Звонили общие знакомые. Кто-то осуждал, кто-то выражал поддержку, кто-то просто хотел узнать подробности, потому что слухи по общим чатам разлетались быстрее, чем пожар по сухой траве. Одна её бывшая коллега по стоматологии сказала: «Инна, ты вообще героиня. Я бы тоже так хотела, но у меня духу не хватит». Другая, Марина, назвала её «кукушкой» и сказала, что дети — это святое, и бросать их нельзя ни при каких обстоятельствах. Инна отвечала всем одно и то же: «Я не бросила. Я оставила с отцом. Отец такой же родитель. Если он не справляется, пусть учится. Никто его не учил изменять жене, но научился же».
Свекровь, Нина Петровна, перестала звонить после того, как поняла, что уговоры и угрозы не действуют. Но перед тем как прекратить попытки, она сказала Инне фразу, которую та запомнила на всю жизнь: «Ты права, дочка. Ты абсолютно права. Но тебе же самой потом будет больно. Ты же мать. Ты будешь скучать по Диме. Ты будешь страдать. Неужели твоя гордость дороже?»
— Нина Петровна, — ответила Инна, — я уже скучаю. Я плачу каждую ночь в подушку, вы даже не представляете. Но если я сейчас вернусь, что изменится? Роман поймёт, что ему всё сойдёт с рук. Он через месяц снова начнёт гулять. Я буду ненавидеть себя за слабость, я буду ненавидеть его за предательство, и Дима будет расти в семье, где мать несчастна, а отец изменяет. Это что, лучше? Это правильнее? Нет. Пусть лучше Рома сам поймёт, что такое воспитывать ребёнка, когда никто не подстрахует. Может, тогда он станет человеком.
Нина Петровна ничего не ответила, только тяжело вздохнула и положила трубку.
Через месяц после ухода Инны Роман выглядел так, будто похудел на десять килограммов и постарел лет на пять. Он научился менять подгузники за сорок секунд, научился разогревать смесь до нужной температуры, научился укачивать Димку под песню группы «Руки Вверх», потому что только она действовала на ребёнка успокаивающе. Он брал Диму с собой в магазин, на прогулки, даже пару раз привозил на работу, когда няня, которую он с трудом нашёл, заболела. Его начальник сначала косился, потом привык, потом даже начал подкалывать: «Белов, ты папаша года, смотри, начальству доложишь». Рома через силу улыбался, но все еще злился на Инну и не понимал, как она могла, как посмела, как её вообще земля носит?
Но однажды ночью, когда Дима спал после третьего за вечер кормления, а Рома сидел на кухне и пил кофе без сахара, потому что сахар закончился, а купить он забыл, ему вдруг пришла в голову странная мысль. А что, если бы Инна поступила так же? Что, если бы она завела любовника? Он бы тогда кричал, что она тварь и предательница, он бы её проклинал, он бы рассказывал всем, какая она плохая мать. Но он — он же просто «оступился», он же «мужик», у него «потребности», а жена была «не в форме» после беременности. И вот теперь он сидит один с ребёнком, и никто ему не помогает. Его любовница Лена, которая после того, как узнала, что Роман остался один с младенцем, написала ему короткое сообщение «Я не готова к такому, извини» и исчезла. Друзья, на звонки отвечали всё реже и реже, потому что кто хочет тусить с мужиком, у которого на руках вечно орущий ребёнок?
Роман понял, что Инна его не простит никогда. И что она, возможно, действительно поступила жестоко, но по-своему честно. Она не стала притворяться, не стала терпеть, не стала ломать себя ради сохранения семьи, которой уже не существовало. Она просто взяла и перевернула доску, на которой они оба сидели, и сказала: «Давай, теперь ты на моём месте. Посмотрим, как тебе понравится».
И Роме это место не нравилось. Совсем не нравилось. Но выбора у него не было — Дима лежал в кроватке и мирно посапывал, а завтра нужно было снова идти на работу, снова менять подгузники, снова варить кашу, снова стирать, убирать, гладить, покупать продукты, и всё это одному, без поддержки, без права на ошибку. Именно так живут миллионы женщин по всей стране — и ничего, справляются. А он что, хуже?
Инна тем временем устроилась на новую работу, в компанию по продаже косметики, где её коммуникабельность и умение находить общий язык с людьми пригодились как нельзя лучше. Она сняла маленькую студию, купила себе новые кроссовки и кое-какую одежду, записалась в спортзал и даже начала ходить на свидания. По ночам она иногда плакала, глядя на фотографии Димы в телефоне. Но каждый раз, когда она представляла себе возвращение, она вспоминала переписку Романа, и слёзы высыхали сами собой.
Она не знала, правильно ли поступила. Возможно, никогда не узнает. Но одно она знала точно: она не пожалела. И когда через полгода Рома прислал ей сообщение «Приезжай хотя бы посмотреть на сына, он по тебе скучает», она ответила коротко: «Привези его в парк в воскресенье в двенадцать. Посмотрю».
Они встретились в воскресенье в парке — Роман с Димкой на руках, Инна готовая уйти в любую секунду. Дима увидел мать и заулыбался. У Инны сжалось сердце, но она сдержалась, взяла его на руки, покатала на качелях, поцеловала в макушку и отдала обратно Роману.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал Рома, разглядывая её. — Отдохнувшая. Счастливая.
— Спасибо, — ответила Инна. — Ты тоже ничего. Похудел. Возмужал.
— Да, дети быстро старят, — усмехнулся Роман. — Слушай, Инн… я не буду тебя просить вернуться. Я понял, что ты не вернёшься. Но может, хотя бы иногда… ну, забирать его на выходные? Я бы мог… отдохнуть немного. А ты бы побыла с ним.
Инна посмотрела на сына, который тянул к ней ручки и говорил «ма-ма-ма». Она хотела сказать «да», хотела схватить его, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Но поняла, что не может просто взять и войти в его жизнь снова — даже на выходные, даже как «гостья».
— Нет, Рома, — сказала она твёрдо. — Ты хотел быть свободным — будь. Я не буду приезжать на выходные, не буду играть роль мамы по расписанию. Я или мать, или нет. Я выбрала «нет» — для себя, для своего будущего, для своей психики. Ты меня за это возненавидишь, твоя семья меня возненавидит, весь мир меня возненавидит. Но я сплю спокойно по ночам. Знаешь почему? Потому что я не врала и не изменяла. Я просто ушла. А ты предал, и теперь ты пожинаешь плоды.
Она развернулась и пошла к выходу из парка, чувствуя спиной взгляд Романа и слыша, как Дима плачет у него на руках. Она не обернулась. Не потому что была жестокой, а потому что если бы она обернулась, то сломалась бы и вернулась, и тогда всё, что она сделала, всё, что она выстраивала в себе месяцами, пошло бы прахом.
Рома остался стоять посреди парка с плачущим ребёнком, а Инна шла по аллее, не оборачиваясь. Она знала, что многие её осудят. Знакомые скажут, что она плохая мать. Семья Романа будет поливать её грязью. Мужчины, с которыми она будет знакомиться, услышав эту историю, будут шарахаться от неё, как от прокажённой. Но ей было плевать. Она чувствовала себя свободной.
Когда Диме исполнилось два года, Роман всё-таки нашёл себе новую жену — тихую, покладистую женщину лет сорока, у которой уже были свои дети и которая не возражала взять на себя заботу о чужом ребёнке. Инна об этом узнала от общих знакомых и не испытала ничего — ни ревности, ни облегчения, ничего. Она просто кивнула и сказала: «Ну и хорошо. Пусть теперь она воспитывает. Главное, чтобы Диме было хорошо».
Сама Инна за это время сменила ещё одну работу, объездила три страны, начала заниматься йогой и встречалась с несколькими мужчинами, ни с одним из которых не построила серьёзных отношений. Но она не жаловалась. Она жила так, как хотела. И считала, что имеет на это полное право.
