— Это что такое?! — Валентина Степановна влетела в коридор, не успела Марина снять куртку. — Это кто вам разрешил заявляться без звонка?!
Марина поставила пакеты на пол. Оглянулась на мужа. Дима стоял у порога с видом человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт, пока остальные догонят.
— Мам, мы на недельку. — Он закинул сумку на плечо. — Пока у нас ремонт.
— На недельку! — Валентина Степановна всплеснула руками. — Да у тебя «недельки» по три месяца тянутся! Помнишь, как в девяносто девятом приехал «на пару дней»?
— Мам, то другое было.
— Другое! — она развернулась, пошла на кухню. — Всё у него другое, всё особенное. Заходите уж, раз припёрлись.
Марина подняла пакеты. Дима подмигнул ей — мол, не бери в голову. Она взяла.
В коридоре пахло пирожками и старым деревом — запах, который она за восемь лет так и не полюбила. Шкаф с зеркалом, в котором она всегда выглядела бледнее, чем в жизни. Половик, который свекровь вязала ещё при Брежневе и очень этим гордилась.
— Дима. — Марина тихо тронула мужа за рукав. — Ты хоть предупредил бы.
— Да она всё равно бы так же встретила.
— Это не ответ.
— Марин, ну не начинай.
Она не начала. Прошла на кухню, поставила пакеты на стол.
— Валентина Степановна, мы продукты привезли.
— Вижу. — Свекровь стояла у плиты, мешала что-то в кастрюле. — И что, думаете, это всё покрывает? Врываетесь как к себе домой.
— Это дом моего детства, — сказал Дима, открывая холодильник.
— Был домом твоего детства! А теперь это мой дом, и я тут не гостиница!
— Мам, ну хорош.
— Не «хорош»! — Валентина Степановна повернулась. — Ты хоть раз спросил? Хоть раз позвонил и сказал: мама, можно мы приедем? Нет! Просто явился. С женой, с баулами.
— Какие баулы, два пакета и сумка.
— Для меня — баулы!
Марина отошла к окну. За стеклом — двор, где сохла чья-то простыня, скамейка с облупившейся краской, тополь, который помнил, наверное, ещё советскую власть. Хорошо бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь.
— Валентина Степановна, — сказала она, не оборачиваясь. — Если вам неудобно, мы можем к моей маме поехать.
Тишина.
— Ещё чего, — проворчала свекровь. — Приехали уже. Суп будете?
Дима поймал взгляд Марины. В его глазах было что-то среднее между торжеством и извинением. Она не ответила ни на то, ни на другое.
— Буду, — сказал он. — Мам, картошку положи побольше, ты же знаешь.
— Знаю, знаю. Тридцать восемь лет знаю, что ты картошку любишь. — Валентина Степановна загремела крышкой. — А вот что жена твоя любит — не спрашивал, поди.
— Марина всё ест.
— Марина всё ест! — передразнила свекровь. — Он за жену отвечает! Марина, ты сама говорить умеешь?
— Умею. — Марина наконец повернулась. — Мне без картошки, если можно.
Валентина Степановна уставилась на неё.
— Это как — без картошки? Суп без картошки — это вода с укропом.
— Значит, вода с укропом.
— Вот те раз. — Свекровь покачала головой. — Дима, ты жену нормально кормишь вообще?
— Мам!
— Что «мам»? Худая как жердь, картошку не ест. Небось на диете сидит? Это кто тебе такое посоветовал?
— Никто не советовал. Просто не хочу.
— Не хочет она. — Валентина Степановна зачерпнула суп, попробовала. — В моё время не было «не хочу». Что дали — то и ела. И ничего, живая.
Дима незаметно показал Марине большой палец — держись, мол. Она едва не засмеялась. Вот за это, пожалуй, она его и любила — за то, что умел превратить любой кошмар в совместный.
Но одна неделя здесь всё равно казалась очень, очень длинной.
Ночью Марина лежала и смотрела в потолок.
Комната была Димина — детская, со старыми обоями в мелкий цветочек и полкой, на которой стояли его школьные грамоты и фарфоровый слон без хобота. Кровать скрипела при каждом движении. За стеной ворочалась свекровь.
— Дим. — Марина повернулась. — Ты спишь?
— Почти.
— Почти — это нет. — Она помолчала. — Ты почему не предупредил её?
— Марин, ну…
— Нет, серьёзно. Один звонок. Мама, мы приедем в субботу. Всё.
Дима вздохнул, перевернулся на спину.
— Если бы позвонил — она бы придумала сто причин, почему нельзя. То давление, то соседка Клава приходит, то ещё что-нибудь.
— И что? Может, и правда неудобно было.
— Марин, это моя мать. Я имею право приехать.
— Имеешь. Но она тоже имеет право знать заранее.
Дима помолчал. За окном прошёл троллейбус — последний, наверное. Звук был такой одинокий, что Марина почему-то сразу вспомнила свою квартиру. Их квартиру. Там сейчас рабочие, строительная пыль, ободранные стены. Но всё равно — своё.
— Она рада, что мы приехали, — сказал Дима. — Просто у неё характер такой.
— Характер. — Марина уставилась в потолок. — Дим, она при мне сказала, что суп без картошки — это вода с укропом.
— Ну и что?
— Ничего. Просто интересно, долго мне ещё объяснять, что я ем, а что нет.
— Не обращай внимания.
— Я восемь лет не обращаю. — Она сказала это тихо, без злости. Просто как факт.
Дима не ответил. Через минуту засопел.
Марина лежала ещё долго. Слон без хобота смотрел с полки куда-то мимо неё. За стеной снова скрипнула кровать — свекровь тоже не спала.
Утром Валентина Степановна встала раньше всех.
Марина услышала её в шесть — звяканье посуды, шум воды, потом запах. Яйца. Лук. Что-то ещё, сладкое.
Она вышла в семь. Свекровь стояла у плиты в халате и тапочках, с волосами, собранными на затылке. На столе — тарелки, хлеб, масло в советской маслёнке с отколотым краем.
— Проснулась. — Валентина Степановна не обернулась. — Садись, омлет стынет.
Марина села. Взяла вилку.
— Спасибо.
— Благодарить потом будешь. — Свекровь поставила перед ней тарелку. — Лук убрала, знаю, что не любишь.
Марина подняла голову.
— Вы помните?
— Я всё помню. — Валентина Степановна села напротив, обхватила кружку двумя руками. — Просто не всегда говорю.
Они помолчали. В окно било утреннее солнце, пыль плавала в луче над столом.
— Дима долго ещё спит, — сказала свекровь. — Всегда так было. До десяти продрыхнет, а потом удивляется, куда день делся.
— Да. — Марина почти улыбнулась. — Знаю.
— Восемь лет уже знаешь, — проворчала Валентина Степановна. И в голосе её было что-то, что не было ни упрёком, ни похвалой. Просто — признание.
— Дима! — Валентина Степановна стояла в дверях гостиной с тряпкой в руке. — Ты куда свою сумку бросил?!
— Мам, в коридоре она, не мешает никому.
— Не мешает! Я об неё уже два раза споткнулась! Убери в комнату!
— Потом уберу.
— Не потом, а сейчас! — Она шлёпнула тряпкой по дверному косяку. — В чужом доме живёте, а порядки свои устанавливаете!
Марина на кухне слышала всё. Мыла посуду, смотрела в окно на тот же двор, ту же простыню. Простыня за два дня так и не высохла — или это другую повесили, она не разобрала.
Дима прошлёпал в коридор, пнул сумку куда-то в сторону комнаты.
— Вот. Убрал.
— Пнул он! — донеслось из гостиной. — Убрать — это значит убрать, а не пинать!
— Мам, она на месте.
— На месте у него!
Марина поставила тарелку на сушилку. Взяла следующую.
Дима зашёл на кухню, навис над ней сзади, заглянул в раковину.
— Ты чего молчишь?
— А что говорить?
— Ну, не знаю. Поддержи меня что ли.
— В чём поддержать? — Она передала ему полотенце. — Вот, вытирай.
— Марин.
— Дима, она права. Брось в комнату нормально.
Он взял полотенце с таким видом, будто она предала его на глазах у всего человечества. Потом всё-таки вытер тарелку.
— Ты всегда на её стороне.
— Я ни на чьей стороне. Просто сумка в коридоре — это действительно неудобно.
— Два дня нормально лежала.
— Для тебя нормально. Ты об неё не спотыкался.
Он поставил тарелку. Помолчал.
— Слушай, а ты не думаешь, что она специально это всё? Чтобы нас поссорить?
Марина обернулась.
— Дима. Это сумка в коридоре. Не заговор.
— Я просто говорю.
— Убери сумку.
Он ушёл. Она услышала, как в комнате хлопнула дверца шкафа — убрал, значит. По-настоящему убрал, не пнул.
Валентина Степановна появилась на кухне через пять минут. Поставила чайник. Села на табурет, сложила руки на коленях.
— Марина.
— Да?
— Ты его не балуй.
Марина медленно повернулась.
— Что?
— Не балуй, говорю. — Свекровь смотрела прямо, без обиняков. — Я его всю жизнь баловала. Вот и получила — является без звонка, сумки бросает где попало, думает, что так и надо.
Марина не нашлась что сказать. Просто смотрела.
— Ты строже будь, — продолжала Валентина Степановна. — Я не смогла. Думала — сын, жалко. А жалость — она, знаешь, боком выходит. И им, и нам.
Чайник загудел. Свекровь встала, достала две кружки.
— Тебе с сахаром?
— Без.
— Опять без. — Она насыпала себе две ложки, размешала. — Ладно. Садись, пока горячий.
Марина села. Взяла кружку. За стеной Дима включил телевизор — нашёл какой-то футбол, прибавил звук.
— Дима! — крикнула Валентина Степановна, не повышая, в общем-то, голоса — просто так, чтобы слышал. — Потише!
Звук убавился.
Свекровь посмотрела на Марину. Марина посмотрела на свекровь.
И обе, почти одновременно, чуть качнули головами — одинаковым жестом, который ни та, ни другая не заметила.
Беда случилась на третий день — и, как все беды в этом доме, началась с холодильника.
— Это кто съел пирожки?! — голос Валентины Степановны прорезал квартиру насквозь, от входной двери до балкона.
Дима высунулся из комнаты.
— Какие пирожки?
— Мои пирожки! Я их для Клавы пекла, она сегодня заходит! Там было восемь штук, осталось три!
— Я не брал.
— А кто брал?! — Свекровь стояла посреди кухни, держала в руках пустую тарелку. — Домовой?!
Дима посмотрел на Марину. Марина посмотрела на Диму.
— Я взяла два, — сказала она. — Вчера вечером. Думала, они просто так стоят.
— Просто так! — Валентина Степановна повернулась к ней. — У меня в холодильнике ничего «просто так» не стоит! Каждый кусок на счету!
— Я не знала. Извините.
— Не знала она! Восемь лет замужем, а порядков не знает!
— Мам, хорош, — сказал Дима. — Ну съели пирожки, ну и что. Испечёшь ещё.
— Испеку ещё! — Тарелка опустилась на стол с грохотом. — Ты думаешь, они сами пекутся?! Я с утра стояла, тесто месила, в духовке следила! А он — испечёшь ещё!
— Валентина Степановна. — Марина встала. — Я схожу в магазин. Куплю всё, что нужно, и испеку.
Тишина.
— Ты умеешь? — спросила свекровь, и в голосе не было издёвки — только настоящий, без прикрас, вопрос.
— Научите — испеку.
Валентина Степановна смотрела на неё долго. Потом поставила тарелку в раковину.
— Мука у меня есть. Яйца возьми в магазине. И масло — не маргарин, масло. Поняла?
— Поняла.
— Ну иди тогда.
Дима проводил Марину взглядом до самой двери. Когда она вышла, почесал затылок и сказал:
— Мам, ну ты чего так накинулась?
— А ты чего не накинулся? — ответила Валентина Степановна. — Она не знала. Так объяснять надо, а не молчать и ждать, когда само дойдёт.
Дима не нашёлся что ответить. Что-то в этом было — он чувствовал, но сформулировать не мог.
Клава пришла в три.
Маленькая, круглая, в цветастом платке, с авоськой, из которой торчал батон и какой-то журнал. Ввалилась в коридор, расцеловала Валентину Степановну в обе щеки, увидела Марину — и сразу, без паузы:
— О! Невестка приехала! Дай посмотрю!
Марина стояла в фартуке, с мукой на руке. Смотреть было особо не на что.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, здравствуй! — Клава обошла её по кругу, как будто лошадь на ярмарке оценивала. — Худенькая. Валь, она у тебя ест вообще?
— Без картошки ест, — сказала Валентина Степановна.
— Без картошки! — Клава всплеснула руками. — Это как же?
— Вот так. Современные.
Марина молча вернулась к тесту.
Дима вышел из комнаты, поздоровался с Клавой, получил по щеке мягкой ладонью — Клава его помнила ещё с детского сада и всегда норовила потрепать по голове, хотя он давно перерос её на две головы.
— Садитесь чай пить! — Валентина Степановна уже гремела чашками. — Марина пирожки испекла.
— Сама? — Клава посмотрела на невестку с новым интересом.
— Сама. — Валентина Степановна поставила тарелку на стол. — Я только тесто показала.
Это была неправда — свекровь стояла рядом всё два часа, поправляла, объясняла, один раз сама взяла Маринины руки и показала, как защипывать края. Но Марина промолчала.
Клава взяла пирожок, откусила. Прожевала. Посмотрела на Валентину Степановну.
— Валь. С капустой?
— С капустой.
— Хорошие. — Клава кивнула на Марину. — Способная.
— Способная, — согласилась Валентина Степановна. И как-то так это прозвучало — просто, без скрипа — что Марина чуть не выронила полотенце.
Дима поймал её взгляд. Поднял брови — слышала?
Она кивнула едва заметно.
Чай пили долго. Клава рассказывала про свою дочь в Самаре, про соседа с пятого этажа, который завёл собаку и не убирает за ней во дворе, про пенсию, которую опять задержали на три дня. Валентина Степановна слушала, вставляла своё, качала головой в нужных местах.
Марина сидела, пила чай без сахара и думала, что, в общем-то, неплохо здесь. Если не ждать войны на каждом шагу.
А потом Клава сказала:
— Валь, а ты им рассказала?
Тишина стала другой. Не обычной — а той, которая бывает перед тем, как что-то меняется.
— Клав, — сказала Валентина Степановна. — Не надо.
— Почему не надо? Они же семья.
— Клава. — В голосе свекрови появилось что-то твёрдое. — Не надо.
— Что рассказала? — Дима поставил кружку. — Мам, что случилось?
Валентина Степановна смотрела в стол.
— Ничего не случилось.
— Мам.
— Дима, я сказала — ничего.
Клава поджала губы и уставилась в свой пирожок. Было видно, что молчать ей стоит усилий.
— Валентина Степановна, — сказала Марина тихо. — Если что-то случилось — скажите. Мы не чужие.
Долгая пауза. Свекровь подняла кружку, поставила обратно.
— Сердце. — Она сказала это так, как говорят о чём-то, что давно уже решено и обсуждению не подлежит. — В прошлом месяце скорую вызывала. Сказали — понаблюдаться надо. Кардиограмму каждые две недели.
Дима не пошевелился.
— Почему не сказала?
— Потому что ты бы примчался. Вот так же — без звонка, с баулами.
— Мам, это же не баулы, это —
— Дима. — Марина положила руку ему на запястье. Он замолчал.
Клава встала, начала собирать авоську.
— Пойду я. — Она потрепала Валентину Степановну по плечу. — Ты скажи им, Валь. Они приехали ведь.
— Сама вижу, что приехали.
Клава ушла. Хлопнула дверь. В квартире стало тихо — по-настоящему тихо, как бывает только когда все всё поняли, но никто ещё ничего не сказал.
— Мам. — Дима смотрел на мать. — Ты чего от меня скрываешь такое?
— Ничего я не скрываю. Говорю же — понаблюдаться. Не хоронить меня ещё.
— Я не про хоронить. Я про то, что ты одна тут.
— Я всегда одна.
— Вот именно!
Валентина Степановна посмотрела на него — долго, устало.
— Дима, я не хочу, чтобы ты приезжал из жалости. Понял? Не надо мне этого.
— Да какая жалость, мам!
— Обычная. Та самая, которую я тебе запретила. — Она встала, начала убирать со стола. — Приезжай, когда хочешь видеть мать. А не когда совесть заела.
— Ты несправедливо говоришь.
— Может. — Она не обернулась. — Зато честно.
Марина сидела и смотрела, как свекровь собирает тарелки — методично, без суеты. Спина прямая. Руки не дрожат. Вот только тарелку одну поставила не туда, потом переставила. Мелочь. Но Марина заметила.
— Валентина Степановна. — Она встала. — Давайте я помою.
— Сиди.
— Я хочу.
Свекровь обернулась. Посмотрела на неё. Потом, без слов, отодвинулась от раковины.
Марина встала к мойке. Открыла воду.
— Дима, — сказала она, не оборачиваясь, — сходи в аптеку. Там за углом. Купи тонометр — у вас тут старый, я видела, стрелка дёргается.
— Марин…
— Дима. — Она слегка повысила голос. Только слегка. — Сходи.
Он помолчал секунду. Встал. Взял куртку.
Дверь закрылась — на этот раз тихо.
Валентина Степановна села на табурет. Марина мыла тарелки. За окном тополь качался на ветру — медленно, будто раздумывал о чём-то своём.
— Ты его так всегда? — спросила свекровь.
— Как?
— Вот так. Одним словом.
— Не всегда. — Марина поставила тарелку на сушилку. — Только когда надо.
Валентина Степановна помолчала.
— Научилась, значит.
— Учусь. — Марина взяла следующую тарелку. — Восемь лет уже.
Тишина между ними была другая, чем вчера. Не та, что давит. Та, что просто — есть.
— Марина.
— Да.
— Пирожки у тебя хорошо вышли. — Пауза. — В следующий раз покажу, как с картошкой делать.
Марина не обернулась. Но что-то в ней — что сжималось три дня — чуть-чуть отпустило.
— Хорошо, — сказала она. — Покажите.
Дима вернулся через двадцать минут. Поставил на стол коробку с тонометром, пакет с мандаринами и почему-то батон бородинского.
— Мандарины зачем? — спросила Валентина Степановна.
— Ты любишь.
— Летом?
— Мам, они круглый год продаются.
— Круглый год. — Она взяла мандарин, покрутила в руках. — Раньше только к Новому году были. Стоишь в очереди, ждёшь. И так они пахли — на весь магазин.
— Сейчас тоже пахнут.
— Сейчас другое. — Но почистила. Разделила на дольки, половину подвинула к Марине. — Ешь.
— Спасибо.
Дима достал тонометр из коробки, прочитал инструкцию — честно, до конца, что было на него не похоже — и намотал манжету на руку матери.
— Дима, я сама умею.
— Я знаю. Сиди.
Валентина Степановна не стала спорить. Сидела смирно, смотрела в сторону. На запястье — старые часы, которые Марина видела на ней каждый раз за восемь лет. Она никогда не спрашивала про эти часы.
— Сто сорок на девяносто, — сказал Дима. — Мам, это много.
— Знаю, что много. Поэтому и таблетки пью.
— Какие таблетки?
— Свои.
— Мам.
— Дима, я не первый год живу. Врач назначил, я пью. Всё.
Он смотрел на неё — и Марина видела, как в нём что-то борется. Привычное желание отмахнуться, сказать «ну и ладно», уйти в комнату к телевизору. И что-то другое — новое, что ли. Или просто давно забытое.
— Мы можем остаться подольше, — сказал он наконец. — Не неделю. Две.
Валентина Степановна подняла голову.
— Ремонт у вас.
— Ремонт подождёт.
— Рабочие не подождут. Деньги платить надо.
— Мам, я разберусь с деньгами.
Она смотрела на него долго. Марина не вмешивалась — просто ела мандарин дольку за долькой и смотрела в окно. Простыня во дворе наконец исчезла. Или высохла, или сняли.
— Одну неделю, — сказала Валентина Степановна. — Как договорились.
— Но —
— Дима. — Она сложила руки на столе. — Одну неделю. Нормально. Без свалки в коридоре, без телевизора до полуночи. И приедешь через месяц — уже по-человечески, со звонком.
Дима открыл рот. Закрыл.
— Договорились, — сказал он.
— Вот и хорошо.
Марина встала, собрала мандариновые корки, выбросила. Повернулась к свекрови.
— Валентина Степановна, вы завтра когда к врачу?
— В одиннадцать.
— Я с вами схожу.
Свекровь посмотрела на неё — тем же долгим взглядом, которым смотрела всё эти дни. Только теперь в нём не было ни колючести, ни проверки.
— Зачем? Я сама хожу.
— Знаю. Просто схожу с вами.
Пауза.
— Ладно. — Валентина Степановна встала, одёрнула халат. — Выходить в десять, автобус долго ждать. Опаздывать не люблю.
— Я буду готова в десять.
Свекровь кивнула и пошла в комнату. В дверях остановилась.
— Марина.
— Да?
— Рецепт пирожков запишешь завтра. После врача.
Она ушла. Дима посмотрел на Марину — долго, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но не знают как.
— Марин, — сказал он наконец. — Спасибо.
— За что?
— Ну. — Он неопределённо махнул рукой. — За всё это.
Марина взяла со стола последнюю мандариновую дольку.
— Убери сумку нормально, — сказала она. — Ту, что под кроватью засунул.
Дима засмеялся — тихо, но по-настоящему.
За окном качался тополь. На кухне пахло мандаринами и пирожками. Где-то в комнате тихо бормотал телевизор — Валентина Степановна убавила звук сама, без напоминаний.
