В светлом зале пахло ладаном, и это успокаивало нервы, навевало воспоминания о давно ушедшем детстве. Мама водила Дмитрия в храм на каждый церковный праздник — ходили бы, наверно, каждый день, если бы не рабочий график. Это каждый раз было приключение, которое встречаешь не нервным возбуждением, а стоически-сдержанно — ведь в храме шуметь не только возбраняется, но и не хочется совсем.
Гул шагов смешивался с раскатистым голосом батюшки, и на Дмитрия, тогда ещё Димочку, взирали святые из своих золоченных рам, а он не решался поднять на них глаза, ибо в свои пять лет ощущал себя нечистым, полным подлого гнилостного греха — не помолился вчера на ночь, забыл; не подал дедушке за обедом его рюмашку, разлил половину; увидел, как Васька с соседнего подъезда показывает другим детям во дворе вкладыши с какими-то чертями, и не рассказал взрослым, побоялся крупного, крепко сбитого Васьки, которому осенью уже в первый класс.
От чувства собственной вины Димочке зажимало горло, и он едва не начинал подвывать батюшке — но святые смотрели на него так благостно, что комок вины постепенно отпускал, и в теле становилось так легко, что можно было пуститься из храма прямо в пляс по облакам — на самый верх, туда, где Бог, пообещать ему, что больше Дима так делать не будет — обязательно ночью помолится, не расплещет дедушкину водку, расскажет всем про Ваську и его вкладыши. Из груди под беленькой рубашкой от таких мыслей рвался звонкий, как праздничный колокольчик, смех, но Дима его сдерживал, как мог — лишь робко улыбался маме. Боженька добр, он простит, а вот мама за непослушание — никогда.
Он и сейчас слушал утреннюю проповедь, одетый по-парадному, в белую рубашку и строгие чёрные брюки — словно бы случайно завернул в церковь вместо офиса, где работал. На самом деле, то был выходной, а иначе перед своими строгими учителями, святыми с икон, Дмитрий и не появлялся — раньше не смел, сейчас просто привык. Он знал, что те, скорее всего, не осудили бы его и за джинсы с однотонной футболкой, но всё равно с нескрываемым интересом разглядывал, как одеты другие верующие, делал мысленные пометки. Вот, эта голову не покрыла… Эта не в юбке, просто платок вокруг бёдер повязала… А вон дед в каком-то цветастом уродстве, и не стыдно ему, на старости-то лет! Небритый, весь обшарпанный какой-то, страшный… Побоялся бы Бога, честное слово.
Старик словно бы почувствовал Дмитрия взгляд — стрельнул в него глазами в ответ из-под косматых бровей. Один глаз был тёмный, пронзительный, запавший глубоко в мясистые морщины, тогда как второй, выступавший, скрывало мутное бельмо. «Вот видишь, наказал тебя Бог», — тут же подумал Дмитрий, отвернулся и забыл о старике. Он поднял взгляд вверх, от смрада и мерзости людской к иконам, что были неподвластны времени, святы и непорочны. Дмитрий верил в силу икон — не даром же он ни разу ещё не попал в серьёзную аварию, храня в машине пару святых ликов, а трубу прорвало в тот сентябрь не у него, а у соседей снизу! Справедливые небожители раздавали счастье и напасти поровну, каждому по деяниям его. От этих мыслей, от осознания этой славной всевидящей силы, у Дмитрия словно ворочалось что-то в груди, трепетало, и он готов был раздеться догола посреди храма — смотрите, праведен я! Мне нечего больше скрывать!
Даже если ты перерос детский стыд, научился быть смелым и стоять за свои идеалы, твоя земная борьба не окончена — проявляй себя перед Богом добрыми деяниями, ежедневно и ежечасно. Дмитрий жил по этому закону, соблюдал его так строго, как только мог — даже если не каждый день выдавался шанс на добрые дела. Иногда достаточно просто попросить перед Богом за ближнего, и на душе сразу теплеет, словно в груди у тебя урчит довольный кот. На бледном лице Дмитрия, жёлтом от заливавшего зал света, промелькнула улыбка. Сейчас, во время богослужения, был как раз правильный момент.
«Благослови, Господи, раба Божьего Фёдора, и помоги ему найти новую работу и постоянный кров… Благослови и раба Божьего Степана, и поспособствуй его скорейшему выздоровлению… И рабу Божию Анастасию, чтобы она поборола свой душевный недуг и вышла из квартиры на свет Божий…»
Дмитрий самозабвенно молился, прикрыв глаза, сцепив худые руки вместе. От усердия он аж взмок — волосы прилипли ко лбу, белая рубашка — к спине. Сам он уже сделал для всех этих людей достаточно, и дальнейшая их судьба была в руках Божьих, не его — и всё же молитва никогда не будет лишней. Так, за здравие люди вроде бы закончились — настала пора молиться за упокой. Бабушка, дедушка, мама… И Анюта, конечно же. Да прибудет с ними Царствие Небесное.
В церковном гуле Дмитрию, исполнявшему долг перед Богом, слышался малиновый звон, и его сердце расцветало, словно почка по весне. Он ощущал его под рёбрами — разгорающееся духовное пламя, рвущееся наружу желание быть единым со святым духом.
«Какое счастье… Какое же это счастье…»
Счастье рванулось под рёбрами, и Дмитрия скрутило от боли.
Он сначала не осознал даже, что это происходит с ним. Боль такой силы не воспринималась мозгом сразу — она сначала выбила из него дух, а потом уже отозвалась по всему телу. Он тяжело ухнул, выдохнул, но не упал — устоял на ногах, качнувшись. По ещё сильнее побелевшему лицу катились мутные капли пота.
Острая боль схватила его, подержала и прошла. Расслабившись, Дмитрий попытался выпрямить свой согнувшийся торс, осторожно, бережно, боясь нового приступа. Что это было, изжога? Последствия стресса? Просто надумал себе?
«Да, конечно, просто надумал. Перенервничал из-за Анюты. Это были тяжёлые похороны… Её родители так кричали… Словно бы это я был виноват…»
Больше в груди ничего не болело — хотя, кажется, немного скребло. К горлу подкатила тошнота, а в голове вдруг стало мутно, давяще и пусто, словно её опоясывал тугой обруч — но это вновь могли быть лишь остатки переживаний. Это всё потому что он об Анютке вспомнил, только и всего. Пора уже отпустить. Сильнее сжав вместе похолодевшие руки, Дмитрий снова зашёлся в беззвучной молитве.
«Прости раба своего Фёдора за его порочные страсти… Прости Степана за жену его… Прости Анастасии её бесовщину…»
В груди вновь мерзко заскребло — чувство переместилось вниз, в живот, будто трогал его там мерзонький тонкий коготок. От гадостного чувства вновь и вновь накатывали волны тошноты, но уходить из храма, от целительного Божьего света, Дмитрий не мог, не хотел. В толпе рядом с ним кто-то что-то шепнул громче положенного, толкнул его в плечо, но Дмитрий не сбился — продолжил шептать своё.
«Прости моих мать, и бабку, и деда… Прости Анюту, ведь она умерла, не взяв на душу греха, я уж её уберёг… Прости меня за… За…»
И даже тонущий в давящем бреду, Дмитрий верил, что ни в чём перед Богом не повинен, ведь он сделал всё правильно. Он не позволял греху расти в себе, и вытравлял его в других, заботясь об их бессмертной душе. Он был хорошим человеком с самого начала своей жизни и до самого конца — их тех робких, кто унаследует Землю, а потом войдёт в Царствие Небесное, под синие его своды, туда, где его уже ждут.
Он ведь рассказал в итоге учителям про Ваську, когда поймал его рисующем граффити за гаражами! Снял на слабенький телефон-раскладушку, такие тогда только появились, и показал директору, а ещё классной. Отругали ли Ваську, Дмитрий не знал, но точно не исключили — тот отучился до девятого класса и ушёл в какой-то художественный лицей, так с Дмитрием с тех пор и словом не перекинувшись, хотя они неплохо общались — пусть Васька и учился на два класса старше, всё же они росли в одном дворе. Дмитрию было обидно, он какое-то время носил в себе горечь от преданной дружбы (хорошее же сделал дело, поймал друга на кривой дорожке, уберёг!), но скоро понял, что люди, в которых укоренился грех, часто противятся тем, кто их обличает. Вот Фёдор, например, бывший коллега — он что, думал, что Дмитрий смолчит, увидев, какую литературу коллега публикует в свободное время в социальных сетях?
Конечно, его творческая страничка была отдельной от рабочей, и найти её оказалось не так просто, но Дмитрий потому и считался хорошим работником, что был дотошен и от цели не отступал, всю ночь рассылал начальству ссылки на рассказы и статьи о богомерзких ужасах и оккультизме. Фёдора, естественно, уволили — не за рассказы о демонах и чудищах, правда, а за откровенные иллюстрации к одной из них. Фирма всегда заботилась о своём имидже, они выпускали товары для детей — разве мог в их офисе и дальше работать подобный «кадр»? Если верить тем же социальным сетям, вторую работу Фёдор пока не нашёл, не смог платить за съёмную квартиру и теперь временно жил у друга. Дмитрий написал ему сообщение с пожеланиями скорейшего исцеления, финансового и душевного, и почему-то сразу попал в «чёрный список».
Чем крепче Дмитрий жмурил веки, тем ярче становился невыносимый золотой свет. Он ощущал в животе острые металлические углы, а в горле — кошачьи когти. Аппендицит? А вдруг порча? Старуха-соседка, Анастасия… Это всё её чёртова кошка… Или цыганка та, Степанова жена…
Дмитрий возлюбил своих соседей, он желал им только добра. Когда Степан взял в жёны смуглую иноверку, которая раскладывала у них на квартире карты и вечно бренчала при встрече своими бусами и серьгами, Дмитрий тут же написал знакомому, поборнику праведной жизни, а тот — своим знакомым. Степана с женой подкараулили вечером пятеро с монтировкой — пока та вызывала полицию и скорую, сосед, бывший спортсмен, защищал её, как когда-то защищали Святую Землю. Врачи всё ещё не давали гарантий, и Дмитрий усердно за соседа молился — жена-то, небось, некрещёная, молиться не станет.
А вот с кошкой старенькой бабки Настасьи из пятой квартиры Дмитрий разобрался сам — хитро подцепил замок на окне и выпустил жуткого зверя на улицу, стараясь лишний раз не смотреть и не прикасаться к древнему символу ведьмовства. Он ненавидел эту кошку уже за то, что та была чёрной, как смоль, и буравила его через стекло хозяйкиного окна, зеленоглазая и злая. Двух соседок-ведьм Дмитрий выдержать уже не мог — надеялся, что хоть без кошки Настасья придёт в рассудок. Старушка, напротив, переволновалась — поставила на уши весь двор, ища свою Алиску, а потом совсем сдала, перестала даже покидать квартиру. Алиску в итоге нашли, но состояние хозяйки признали настолько плохим, что питомицу пришлось отдать кому-то из родственников. Те хотели и Настасью забрать, да Дмитрий отговорил — уверил, что у пожилой женщины замечательные соседи, которые будут о ней заботиться, а переезд — лишь лишняя нагрузка на её и без того больное сердце.
Теперь же проклятая кошка вновь оцарапала желудок изнутри, и Дмитрия скрутило. Голова пульсировала невыносимо, гулкое эхо вбивало каждый звук, каждый вздох или шаг прямо в голову. Покачиваясь, Дмитрий баюкал свою боль, чувствуя, как монтировка вновь и вновь бьёт его по печени. В нос ударил запах краски из баллончика, совершенно неуместно смешавшийся с ладаном. Картины демонов и голых женщин словно выжигали роговицы глаз, и Дмитрий думал об иконах святых, чтобы избавиться от этих страшных видов — и не мог. Открыть бы глаза, посмотреть бы на них — вот же они, вокруг, лишь руку к ним протяни — но он словно находился под водой, и видеть мог лишь мутный масляный туман.
Внутренняя кошка бесилась, перетекая из горла в живот, и Дмитрий боялся разомкнуть руки, прервать свою молитву, в которой уже не было чужих имён. Ворочая ослепшей головой, Дмитрий пытался докричаться до прихожан, до батюшки, кого угодно, чтобы вызвали ему скорую — но никто его словно не слышал, возможно, потому что из горла не вырывалось ни звука. Невидимая монтировка нанесла предельно точный удар под дых, и Дмитрий упал на колени, широко открыв рот. Он был уверен, что его вырвет, но из горла вырвался лишь хрип, упали на пол храма несколько мясистых ошмётков, совсем не похожих на рвоту. Прихожане начали наконец расступаться, образовывая пустой нимб вокруг него — кто-то кричал, кто-то хватался за телефон, который положено выключать в церкви. Батюшка уже не говорил нараспев, он куда-то спешно бежал — но Дмитрий слышал пение, слышал его всё ещё, и оно было как звук сирены «Скорой помощи», когда увозили Анюту, как крик её несчастной матери…
Все врачи, к которым они обращались, в один голос настаивали на аборте — говорили, что плод нежизнеспособен, что Анюте вообще опасно рожать, с её-то слабым здоровьем. Врачам вторили её родители, её институтские подруги и доморощенные советчики из Интернета, но она всё равно послушалась не их, а Дмитрия — настолько преданной была женой. Они решили не ложиться в больницу, они соблюдали пост и молились денно и нощно — и когда Анюту, исхудавшую, с запавшими глазами, превратившуюся скорее в живот, чем в человека, увозили на «Скорой», Дмитрий оставил её в руках Господа, как и их нерождённого ребёнка. Ребёнок так и остался нарождённым — не успел покинуть тело матери до её отхода, был извлечён уже после, мёртвым и начавшим гнить.
О таком исходе врачи предупреждали, но Дмитрий верил в Божьи чудеса — верила и Анюта, до самого последнего своего дня, баюкая в своей утробе ребёнка, их Тёмочку, что уже перестал шевелиться. Дмитрий не плакал на её похоронах — грешно плакать о том, кто сейчас счастлив в Царстве Божьем. Он уберёг её от самого страшного из грехов, от убийства дитя, выполнил свой долг и как муж, и как отец — поэтому его смущали обвинения от отца Анюты, слёзы её матери, букет из шести гвоздик, что какая-то её подружка швырнула ему в лицо. Никто из них не понимал, они все были грешны — и семья Анюты, и его собственная. Не будь дедушка грешен, разве позволил бы Бог ему спиться? Стал бы дедушка бить праведную бабушку в своём пьяном угаре? Даже мама, самый богобоязненный человек, какого Дмитрий знал, помимо себя, чем-то, видно, согрешила, раз позволила скоротечной болезни забрать себя так рано. Блаженен лишь тот, кто чтит заповеди — а Дмитрий ушёл даже дальше, потому, очевидно, и был любимцем судьбы, вплоть до смерти Анюты, но и тогда нашёл утешение в добрых делах. Бог не станет наказывать лучшего из своих праведников.
«Видимо, нет Бога в этой церкви…»
Сознание Дмитрия затуманивалось — он не ощутил даже, как повалился на бок. Внутри него уже не ощущалось кошки — лишь жар стоял такой, что одеревеневшие руки едва смогли разорвать ткань рубашки, раскидывая в стороны пуговицы. В толпе кто-то ахнул — живот Дмитрия был раздут, бледная кожа отливала опухольно-красным, вены торчали, как мазки чёрно-синих чернил, как синяки от ударов, как засохшие кошачьи царапины. Вместо копошения и когтей он ощущал теперь словно бы схватки — и, не отдавая себе в этом отчёта, тужился, как роженица, обхватил руками обжигающе-горячую плоть. Глазами на выкате осматривал Дмитрий толпу, ловил взгляды, полные ужаса, отвращения — неужто к нему? Да что они знают!
******
Случайно он кинул взгляд на полуслепого старика в цветастой рубашке — тот один из всей толпы был спокоен, но и не веселья или зла не было в его взгляде. Он покачал головой, нахмурился в усы, сохранившие ещё остатки рыжены — словно был в печали, но ничего не мог поделать. Дмитрий хотел протянуть к старику руку, попросить вызвать «Скорую», или убить его, или прервать агонию как-то иначе, но старик оказался невообразимо далёк — он был там, посреди икон, в золоте и ладане, а Дмитрий корчился на холодном полу, ощущая под руками своими острые движения. Кожа дыбилась, пучилась, ходила ходуном, и рот Дмитрия наполнился кровью — он сплюнул её под ноги прихожан, и те отпрянули от него, словно это он был прокажённый грешник, а не они. В крови застряли кусочки волокон, тонких и угольно-чёрных — словно бы кошачьей шерсти.
Ослеплённый золотым светом и удушенный ладаном, Дмитрий лежал на облаках, твёрдых, как каменный пол, и украшенных лепниной, а его ребёнок, его нерождённый Тёмочка, пробил наконец ручкой истончившуюся кожу на животе — вот показалась длинная тонкая лапа, коричнево-чёрная, с одним-единственным коготком на конце. За ней вылезли ещё две, а потом ещё — всего шесть лапок, и вот живот Дмитрия стал совсем как толстый красный клещ. Он видел себя теперь словно бы сверху — иссушенного и бледного, с кровавым нимбом, растекавшимся вокруг головы. И вроде бы видел он, что нет на самом деле ни Тёминых копошащихся лапок, ни живота, а просто лежит посреди церкви мужчина, сжимает разорванную рубашку на груди и не дышит, и уже вбегают внутрь врачи со своими сумками лекарств — но иным каким-то глазом чётко видел он, как встают остатки его тела на нетвёрдые ещё ножки, как голова его поднимается, как улыбается перевёрнутое лицо — ведь теперь живот его стал спиной, а спина — животом.
Нетвёрдыми, но всё более широкими шагами грехи его понеслись прочь из церкви, мимо прихожан, мимо врачей «Скорой помощи» — свет жжёг их, ладан не давал дышать. Старик застыл среди икон, такой недостижимо высокий — и грустно покачал Дмитрию головой, давая понять, что это, в общем-то, всё. А сам Дмитрий, такой лёгкий и пустой, лишившийся всех своих органов разом, мог наконец-то запрыгнуть прямиком на небо — да вот только тонкая пуповина, что всё ещё связывала его живот и живот-спину его грехов, всё тянула, тянула его из церкви, куда-то в холодную темень.
«Мама, а я видел, как Васька вчера во дворе грешил. Он слово плохое сказал, и ещё смеялся. Как мне за него отмолиться?», — спросил как-то раз маленький Димочка, поправляя одеяло у уснувшего на диване деда, морщась от острого запаха перегара и пота.
«Отмоли сначала свои грехи, Дима, а потом берись за чужие», — улыбнулась тогда его мама, погладив сына по голове, счастливая тем, какой ответственный и праведный растёт у неё сынок.
