Кира вела машину, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, и чувствовала, как слёзы скапливаются в уголках губ, отдают солью на языке.
Ссора вспыхивала в голове снова и снова, как заевшая пластинка. Кухня, запах убежавшего кофе, Андрей и его подчёркнуто спокойный голос, будто ничего страшного не происходило.
– Ну и что ты предлагаешь? – спросил он. – Сдаться? Теперь, когда осталось только подсадить эмбрион?
– Я предлагаю перестать себя мучить! – её голос сорвался и стал чужим. – Ты не понимаешь, что это со мной делает? Каждый раз, когда не получается, я откатываюсь назад, теряю всякую надежду стать когда-нибудь мамой!
– Кира, не надо истерики. Ты просто волнуешься, это нормально. Завтра тебе подсадят эмбрион, и на этот раз точно получится.
– Это ты решил! Ты и твоя мама! А я так больше не могу. Я не переживу ещё одну неудачу!
Он замолчал. Это молчание было хуже крика. Андрей смотрел на неё так, будто она предавала его, будто нарушала договор, который они подписали, когда надевали друг другу обручальные кольца. Кира хотела, чтобы он просто сказал: «Хватит. Ты мне важнее». Но он не сказал.
И Кира ушла. Взяла ключи, сунула в сумку сменную футболку и поехала к бабушке в Рязань. Бабушка не задавала вопросов. Бабушка просто ставила чайник и говорила: «Ты моя хорошая, не плачь, всё будет хорошо!». Этого сейчас хотелось больше всего – чтобы кто-то тебя просто пожалел.
Но до бабушки она не доехала.
Мотор чихнул раз, другой и заглох. Прямо посреди поля, где снег лежал ровно, как простыня, а в сером небе не было даже намёка на солнце. Кира попробовала завестись – бесполезно. Попробовала снова – тишина. Она вышла из машины, и холод вцепился в неё сразу, жадно, по-звериному, забираясь под куртку и в короткие ботинки, которые совсем не подходили для зимы. Ещё и телефон сел – она даже не проверила зарядку, когда уезжала, специально, чтобы Андрей понервничал.
Вдалеке, на пригорке, Кира разглядела очертания каких-то построек. Не жилые дома, а что-то длинное, низкое. Кира захлопнула дверь машины, запахнулась плотнее и пошла. Снег хрустел под ногами, как накрахмаленная простыня.
Когда Кира подошла ближе, она увидела лошадей в загонах. Людей не было видно. И она ввалилась в тяжёлую деревянную дверь, откуда раздавался женский голос. Внутри пахло сеном, теплом, лошадьми и ещё чем-то неуловимо домашним – овчиной, старым деревом, печным дымом.
– Девушка, вы откуда? – женщина в стёганой куртке и вязаной шапке смотрела на неё огромными серыми глазами.
– Машина сломалась, – жалобно произнесла Кира. – Там, на трассе…
– Ох ты, господи! Ты чего трясёшься вся, замёрзла? Пошли в дом, я тебя чаем напою. Только попрошу наших мужиков машину твою посмотреть. Ключи давай, да не бойся – тут все свои, не украдут твоё корыто.
Кира и не боялась. Она отдала ключи женщине с добрым лицом, а потом с удовольствием прошла с ней в дом.
– Меня Наташа зовут, – представилась женщина, наливая Кире чай. – Я на конюшне в при институте В.В. Калашникова работаю. Слышала о таком?
– Не-а, – призналась Кира. – Это про автоматы, что ли?
Женщина рассмеялась.
– Ну ты даёшь! Не местная, получается.
– Не местная. Я к бабушке в Рязань ехала.
– Ну, ясно тогда. Это другой Калашников, академик, в честь него назван научно-исследовательский институт коневодства, – объяснила Наташа. – А я лошадей с детства люблю. Образования папаша мне не дал, может, и из меня бы учёный получился, но так даже лучше – я за лошадьми ухаживаю и учёным помогаю.
Чай обжигал рот, но Кира жадно пила, чувствуя, как по телу разливается тепло.
Наташа сняла шапку и налила себе большую кружку чая. Под шапкой оказались светлые волосы, собранные в тугой пучок, и высокий лоб с ранними морщинами – морщинами человека, который много времени проводит на солнце.
– И что они тут делают? В институте коневодства? – из вежливости спросила Кира.
– У нас тут знаменательное событие, – Наташа подошла к окну и показала рукой: – Вон в том боксе у нас особенная девочка. Первая в России лошадь, которая вынашивает жеребёнка, зачатого методом ЭКО.
Кира замерла. Слово «ЭКО» ударило по лицу, как пощёчина. Она хотела сказать что-то колкое, защитное, но вместо этого выдохнула:
– У вас… У лошадей тоже?
– А ты как думала? Методики, конечно, нет, но вот только разработали. Жеребёночек у нас вятской породы. Слыхала о такой?
Кира помотала головой.
– Редчайшая порода. В наши дни этих лошадей – по пальцам пересчитать. Поголовье немногим выше семисот особей. А маток и вовсе двести, – Наташа говорила спокойно, но в голосе звучала та особая серьёзность, с которой говорят о чём-то по-настоящему важном. – Элитный московский коттеджный посёлок многолюднее. Понимаешь? Одна эта девочка, когда родится, будет стоить целого табуна. Для нас сохранить вятского коня – задача государственной важности, если честно.
В голосе Наташи сквозила такая гордость, что Кира прониклась – видимо, и правда важное событие.
– Знаешь, как мы переживаем! Эмбрион подсадили молодой кобыле, суррогатной матери. Та ещё девица, характерная, первородящая. Всё переживали, примет или нет. Приняла. И теперь вот ждём. В феврале должен жеребёнок появиться. А ты чего вся дрожишь, не согрелась ещё? Глаза у тебя больные, я такие глаза знаю. Такие глаза бывают либо при большом горе, либо при большой надежде, которую боятся признать.
Кира опустила голову. Пальцы сжимали горячую кружку.
– У меня третье ЭКО было неудачным. А муж хочет четвёртое. А я не могу. Я боюсь.
Слова вылетали тяжело, как камни, но Наташа слушала молча, не перебивая, не пытаясь утешить казёнными фразами. Когда Кира замолчала, она сказала:
– Пошли, я тебе кое-что покажу.
Они вышли на улицу и пошли к конюшне. В дальнем стойле стояла молоденькая гнедая кобылка. Бока её были огромными, округлыми, и в этом округлом животе чувствовалось что-то такое правильное, что на глаза навернулись слёзы.
– Готовится, – тихо сказала Наташа. – Суррогатная мать молодая, неопытная. Но мы верим. Мы сделали всё, что могли. А остальное – от неё зависит. И от того, как природа распорядится.
– А если не получится? – спросила Кира. – Если что-то пойдёт не так?
Наташа пожала плечами.
– Тогда будем пробовать снова. У нас в Сибирь экспедиция была недавно, за породой коня Зимогора. Знаешь, какой это редкий конь? – она прищурилась, и в её голосе появилась та особая нота, с которой говорят о красоте. – Потому что, если не мы сохраним редкие породы, кто их сохранит?
Она повернулась к Кире.
– Так и ты. Если не ты, то кто родит тебе ребёночка?
– Я боюсь ещё одной неудачи, – прошептала Кира.
– А ты бойся и делай, – Наташа говорила просто, без пафоса. – Я тут с учёными много общаюсь. Знаешь, сколько раз у них ничего не получалось? А они не сдаются. Потому что если остановиться – то зачем тогда всё?
Она достала телефон.
– Давай я тебе номер оставлю. Когда родится наш жеребёночек, я тебе фотографию пришлю. А ты мне напишешь, как у тебя дела. Договорились?
Кира кивнула. Пальцы, когда она набирала свой номер, почти не дрожали.
***
Машина завелась с пол-оборота. Коля, молодой парень в засаленной телогрейке, виновато улыбнулся:
– Там проводок отошёл. Я всё починил.
Кира хотела заплатить, но парень только рукой махнул:
– Езжайте уже. Бабушка, поди, заждалась.
И Кира поехала. Но не к бабушке, а домой.
Дорога назад была другой. Солнце пробилось сквозь облака, и снег засверкал так, что глазам стало больно. Она ехала и думала о вятской лошади, о которой заботятся как о драгоценности, о жёсткой гриве Зимогора, о женщине в стёганой куртке, которая ухаживает за лошадьми и восхищается учёными.
Андрей открыл дверь сразу, будто стоял за ней и ждал.
– Кира…
– Я попробую ещё раз, – выдохнула она. – Четвёртый. Я попробую.
Он молчал. А потом шагнул и обнял – сильно, как тогда, на свадьбе, когда они выходили из загса, и он сказал: «Теперь мы одна семья».
– Прости, – прошептал он в её волосы. – Я дурак.
– Дурак, – согласилась Кира.
***
Февраль выдался суровым. Синоптики обещали аномальные холода, и Кира сидела дома. Она думала о гнедой кобыле и о маленьком жеребёнке, который должен появиться на свет в этом холоде, чтобы не думать о тесте, который показывал призрачную вторую полоску, и об анализе на ХГЧ, который она только что сдала.
Девятого февраля, утром, пришло сообщение от Наташи. На фотографии был маленький жеребёнок. Он стоял на соломе, подогнув длинные ноги, и смотрел в камеру огромными влажными глазами.
Под фото Наташа написала: «Роды непростые были. Температура минус тридцать, кобыла молодая, первородящая. Но справилась. Крепкая девочка. Именины у нашей Эконики сегодня. А у тебя как, получилось с ребёночком?»
Кира смотрела на жеребёнка и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, горячее, невыразимое. Этот маленький комочек жизни, появившийся на свет в тридцатиградусный мороз от молодой и неопытной матери, от эмбриона, который мог не прижиться, – он был здесь. Он дышал. Он смотрел.
В этот момент снова звякнуло уведомление – на этот раз новое письмо по электронной почте. Дрожащими пальцами Кира нажала на иконку и долго всматривалась в результат. Она не замечала, как по щекам побежали слёзы, и впервые за долгое время это были слёзы счастья.
Получилось. Наконец-то, у неё получилось.
«Чудесный жеребёнок, – ответила Кира. – А у меня высокий ХГЧ!»
И сразу получила ответ: «Я так и знала! Береги себя».
Кира выключила телефон, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. За окном февраль крутил позёмку, и было холодно, но внутри неё теперь горел маленький, упрямый огонёк – такой же, как в конюшне, где в тридцатиградусный мороз родилась Эконика, первый жеребёнок в стране, полученный при помощи ЭКО. И этот огонёк никто не мог задуть.
