– Валя, у тебя есть родители. Вот пусть они тебе и помогают, я не банкомат, – ответил он и сбросил звонок.
Я стояла на ветру у входа в роддом, смотрела на темный экран и понимала: у меня осталось триста рублей, восьмой месяц беременности и пустая съемная квартира.
Сюжет этот настолько банален, что писать о нем даже как-то неловко. Любой человек, хоть раз включавший телевизор в фоновом режиме, пока режет лук на кухне, узнает его с первых аккордов. Измена, беременность, чужой город, слезы в ванной.
Когда смотришь на такое со стороны – внутри всегда срабатывает оправданная защита. Ты думаешь: «Ну какова глупость! Неужели она не видела? Неужели не чувствовала? Я бы на ее месте никогда…» Это самое «никогда» – замечательная, мягкая подушка, которую мы подкладываем себе под голову, чтобы спокойно спать по ночам.
Я тоже подкладывала. Была искренне убеждена, что у нас с Петей совсем другая история. Мы же прочли одинаковые книги. Вместе копили на этот старый «Фольксваген». Вместе переезжали из родного спокойного городка сюда, в этот серый, вечно продуваемый ветром индустриальный гигант, где за окном постоянно что-то гудело, а на подоконниках оседала мелкая черная сажа. Мы были «командой». Так он говорил.
А потом оказалось, что у него давно есть другая. И появилась она не вчера и не из-за наших ссор, а просто существовала в его жизни параллельно, пока я ничего не замечала.
Шел шестой месяц моей беременности.
Живот уже отчетливо выдавался вперед, меняя походку. Я больше не могла быстро бегать по лестницам, плохо спала на боку и постоянно искала скамейки во время редких прогулок. Петр стал регулярно задерживаться и приходить поздно ночью. Я же верила, что он работает и старается ради нашей семьи.
Правда вскрылась до идиотизма прозаично. Не было ни драматичных ночных звонков, ни помады на воротнике – Петр просто был в душе. На кухонном столе он оставил открытый ноутбук, куда пришло уведомление.
Имя: «Анжела Проект».
Сообщение: «Ты где? Напиши мне сразу, как она ляжет спать. Жду тебя, скучаю очень».
Я стояла с чашкой в руках, смотрела на экран и не могла сообразить, что делать дальше.
Когда Петр вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, он посмотрел на меня.
– Валь, ты чего? – спросил он, увидав мой растерянный взгляд.
Я показала пальцем на экран. Он никак не отреагировал: лишь опустил полотенце на плечи и вздохнул с таким раздражением, будто я отвлекла его от дел какой-то мелкой ерундой.
– А… Ты увидела. Ну, давай не будем устраивать истерик. Тебе вредно волноваться.
Я перестала понимать, что происходит.
Следующие три дня прошли как в тумане. Я толком не спала, постоянно плакала и замкнулась в себе. Но самое главное – решила все исправить.
Да, именно так. Страх перед будущим и установка «у ребенка должен быть отец» заставили меня судорожно искать оправдания. «Это ошибка. Просто эпизод. Он запутался. Мы переехали, ему было тяжело. Я уделяла ему мало внимания из-за своего положения. Если я буду умнее и перетерплю…»
Я убеждала себя, что нужно проявить мудрость:
– Мы должны попробовать. Ради Насти (мы уже знали, что будет девочка).
Петр согласился:
– Хорошо, Валь. Если ты так считаешь. Я прекращаю с ней общаться.
Он не раскаивался и согласился слишком легко. Как человек, который переносит встречу на другой день только потому, что идет дождь. Мы начали «жить дальше». Это называлось «сохранением семьи», хотя сохранять было уже нечего.
—
К концу седьмого месяца стало еще тяжелее. Отекли ноги, поясницу ломило, и мысли все равно возвращались к Анжеле с ее «жду тебя, скучаю очень». Петр становился все холоднее. Он присутствовал физически, но мысли его были где-то далеко.
В пятницу позвонила мама и уговорила приехать к ней – в наш родной город, за триста километров отсюда.
– Посидишь в саду, подышишь, – говорила она по телефону. – Петя пусть поработает.
Я уехала на электричке. Петр не пошел провожать меня на перрон, сославшись на аврал в отделе.
В субботу вечером у меня резко прихватило нижнюю часть живота. Тянущая, опоясывающая боль, от которой темнело в глазах. Мама заволновалась, вызвала такси, и мы поехали в местный роддом. Меня осмотрел старый акушер. Покрутил головой, послушал трубкой живот.
– Преждевременных нет, и уже хорошо, – сказал он, вытирая руки салфеткой. – Но тонус высокий. Деточка, вам нужен абсолютный покой. Назначу вам препараты и витаминный комплекс. Купите прямо сейчас в дежурной аптеке и соблюдайте постельный режим.
Мы вышли на крыльцо. Была поздняя осень, сыпал мелкий колючий снег. Я открыла кошелек. У меня оставалось рублей триста – ровно столько, сколько нужно на обратный билет. Карта была пуста: все основные деньги лежали на счете Петра, к которому у меня не было доступа.
Я достала телефон.
«Он же муж. Он же будущий отец. Сейчас переведет пару тысяч, я куплю эти таблетки, и все будет нормально».
Я набрала его номер. Трубку он взял не сразу. На заднем плане фоном слышалась музыка, доносившаяся словно из ресторана.
– Да, Валя. Что случилось? Я занят.
– Петь… – Я пыталась говорить спокойно. – Была у врача. У меня повышенный тонус. Назначили лекарства, а на карте пусто. Переведи, пожалуйста, тысячи две, мне нужно в аптеку.
В трубке повисла пауза. Я слышала на том конце провода смех и звон стекла.
– Валя, – недовольно произнес Петр. – У тебя есть родители. Ты поехала к ним? Вот пусть они тебе и помогают. Я не банкомат.
И сбросил звонок.
Я стояла на ветру у входа в роддом. Один фонарь тускло светил в полной темноте. Снег падал на волосы. Я смотрела на темный экран телефона и понимала: надеяться больше не на кого и не на что.
Его слова звучали как прямое послание: «Ты и твой ребенок для меня – обуза. Вы мне мешаете».
Он вел себя так, будто это я сделала что-то плохое. Будто я испортила ему жизнь своей беременностью и просьбой купить лекарства.
Таблетки мне купила мама – на свою пенсию, тихонько вытирая платочком глаза в аптеке, пока я сидела на банкетке. В ту ночь я так и не заснула. Мне уже не было обидно – я была очень зла на мужа.
—
Домой я вернулась через два дня.
Я открыла дверь нашей съемной квартиры и зашла в прихожую. Мои сапоги стояли у двери, а его ботинок не было. В шкафу-купе образовалась пустота: исчезли все его куртки, костюмы, спортивный рюкзак.
Вместе со своими вещами Петр забрал кофемашину (подарок на свадьбу) и телевизор из гостиной. При этом на сушилке на балконе осталась висеть его ношеная футболка.
Он не оставил ни записки, ни сообщения. Собрался, пока меня не было, и уехал. Позже от общих знакомых я узнала, как все было: пока я находилась у мамы, Петр перевез вещи к своим родителям. На работе он рассказывал, как тяжело переживает семейный кризис и как устал от претензий. А по вечерам продолжались встречи с «очень скучающей» Анжелой.
В телефонном разговоре про деньги на лекарства он хотел спровоцировать меня на скандал. Ему нужен был повод, чтобы сделать меня виноватой и уйти с чистой совестью.
Я села на диван в гостиной. На секунду стало страшно. Чужой город. Съемная квартира, за которую через две недели нужно платить сорок тысяч. Восьмой месяц беременности. Ноль накоплений.
Звонить его матери я не стала – да и она внесла меня в черный список. Все наши коммуникации происходили исключительно по инициативе Петра, когда ему требовалось что-то узнать или забрать. Любой его звонок начинался с упрека: «Ты сама все разрушила своей истеричностью».
Я перестала отвечать на его звонки. Собрала вещи, наняла «Газель», расторгла договор аренды и отдала хозяину ключи. Мой переезд назад к родителям напоминал эвакуацию: коробки с книгами, детская кроватка в разобранном виде и мои вещи.
Когда машина отъезжала от дома, я посмотрела на окна и поклялась: больше никогда не позволю поставить себя в положение просящей.
Прошло семь месяцев.
Сейчас я сижу на кухне в родительском доме. За окном май, цветет вишня. На руках у меня спит Настя. У нее смешной пушок на макушке, длинные ресницы и папины серые глаза – единственное, что досталось ей от отца.
Первые три месяца после родов были сложными. Бессонные ночи, колики, бесконечная стирка. Мысли о Петре регулярно крутились в голове. Я просыпалась в три часа ночи, укачивая дочку, и прокручивала диалоги: «Надо было ему сказать так… Если бы я тогда не уехала… Почему он не пришел в роддом?»
Он не пришел. На выписку прислал курьера с букетом хризантем и открыткой «Спасибо за дочь». Букет я отдала санитарке в фойе.
А потом мысли о нем начали исчезать.
Сначала настал день, когда я поймала себя на мысли, что не вспомнила о нем до самого вечера. Потом неделя. А затем Петр объявился сам.
Сценарий оказался стандартным. Видимо, с «очень скучающей» Анжелой совместная жизнь в реальности оказалась не такой романтичной, когда исчезла тайна. Или родители устали от сына, привыкшего к бытовому обслуживанию.
В мой мессенджер посыпались сообщения:
«Валя, я был не прав».
«Нам надо поговорить ради ребенка».
«Я скучаю».
«Давай попробуем ради Насти, ей нужен отец».
Сидела на балконе, я читала эти строки и пила теплое молоко, пока дочь спала в коляске. Не было тоски о прошлом – только раздражение от спама в мессенджере.
Раньше я отдала бы все за эти слова. Простила бы его, винила себя в том, что произошло.
А сейчас просто открыла контакты и нажала кнопку «Заблокировать». Затем сделала то же самое во всех соцсетях. Без объяснений. Точка.
—
Раньше я искала причину в себе: может, была невнимательной или мало помогала ему. Но потом поняла – его выбор был только его выбором.
В проблемах отношений виноваты оба. Но принятые решения – это всегда личный выбор человека.
История с Петром закрыта. Без права на «исправление».
Вечер был очень теплым. Я гуляла с коляской по аллее парка. Настя проснулась, смотрела на меня своими серыми глазами и гулила.
Я остановилась, поправила ей капюшон и поймала себя на мысли: «А я ведь справляюсь без тебя. И знаешь… у меня это получается чертовски хорошо».
