Конверт был плотный, с окошком. Лена разорвала его прямо у почтовых ящиков, стоя в тапках — вышла на минуту, за квитанциями.
«Уведомление поручителю о наличии просроченной задолженности».
Фамилия её. Инициалы её. Двадцать три тысячи четыреста восемьдесят рублей, просрочка сорок один день.
Она перечитала два раза. Посмотрела на номер договора и поняла, что этот набор цифр где-то уже видела. Давно.
Поднялась на седьмой этаж пешком, хотя лифт работал. Между четвёртым и пятым остановилась, набрала мужа. Гудки шли долго, потом сбросились. Он был в командировке в Чусовом, третий день, возвращался в субботу.
Дома Полина лежала поперёк дивана с телефоном.
— Мам, ты чего такая?
— Жарко. Ты ела?
— Ела.
Лена ушла в комнату, села за стол, открыла ноутбук.
Три года назад они делали ремонт. Не весь — кухню и ванную, плитка отваливалась ещё с тех времён, когда квартиру покупали её родители. Костя тогда сказал: возьмём потребительский, миллион двести, за пять лет закроем, ставка нормальная. Она кивнула. В банке ей подсунули листы, показали пальцем где, она спросила только: «Это на сколько лет?» Ответили: на пять. Она подписала.
Ремонт был. Плитку положили, гарнитур белый, ручки серые, до сих пор нормально выглядит. Бригаде отдали сто восемьдесят тысяч, материалы отдельно, тысяч триста с чем-то. Мебель. И вытяжка эта дурацкая, которую дважды везли из Екатеринбурга, потому что первую привезли битой.
Всё вместе — тысяч семьсот. Ну восемьсот. Не миллион двести.
Она тогда спросила, куда остальное. Костя сказал — подушка, пусть лежит, мало ли.
Лена открыла банковское приложение, зашла в историю по общему счёту, куда падала его зарплата, поставила фильтр: переводы физическим лицам.
Двадцатое июля. Двадцатое июня. Двадцатое мая.
Двадцать одна тысяча. Двадцать одна тысяча. Двадцать одна тысяча.
Пролистала вниз. Потом ещё. Потом ещё.
Каждый месяц. Одна сумма. Один получатель — «Наталья Сергеевна Ш.». Двадцатого числа, иногда девятнадцатого, один раз двадцать второго — тогда двадцатое выпало на воскресенье.
Она посчитала. Тридцать шесть переводов. Семьсот пятьдесят шесть тысяч рублей.
А кредит платился отдельно, с его карты, автоплатежом. Она это знала и никогда не проверяла, потому что зачем.
Лена встала, налила воды, выпила. Вернулась. Нажала «повторить перевод» — там подставился номер. Пермский, билайновский, незнакомый.
Она сидела с телефоном минут двадцать. За стеной Полина смеялась над чем-то в наушниках.
Потом нажала вызов.
Ответили на четвёртом гудке. Женский голос, немолодой, но и не старушечий:
— Алло? Алло, говорите.
Лена молчала.
— Алло, я вас не слышу.
Она сбросила.
На работе шла середина тендера — областная больница закупала оборудование, и вся неделя состояла из технических заданий, обоснований и звонков поставщикам, которые все как один клялись, что аналог у них не хуже. Лена работала хорошо. Она всегда работала хорошо, когда внутри было плохо, это у неё ещё с института.
В обед заходила на сайт с объявлениями и смотрела однушки в Индустриальном, рядом с гимназией, где Полина заканчивала десятый. Двадцать две тысячи плюс коммуналка. Одна была совсем неплохая, на Мира, восьмой этаж, хозяйка писала: «только семье, без животных».
Сохранила три штуки в избранное и закрыла вкладку.
Костя звонил каждый вечер, как обычно. Спрашивал про Полину, ругал гостиницу, где кондиционер гнал теплом. Она отвечала нормально. Один раз он сказал:
— Ты какая-то вялая.
— Жара.
— Ну да, у вас там тридцать три обещали.
В четверг приехала сестра, Ира. Привезла клубнику с дачи в пятилитровом ведре, поставила на стол и сразу села.
— Так. Рассказывай. Ты по телефону такая была, будто тебя уволили.
Лена молча пододвинула ей распечатку. Она заказала выписку по счёту за три года и распечатала на работе — сорок с чем-то страниц, нужные строки отметила жёлтым маркером, украдкой, как школьница.
Ира читала долго.
— Это что за Наталья?
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Так. Не знаю.
Ира отложила листы, взяла клубнику, откусила.
— Ленка. Я тебе скажу, а ты не обижайся. Мужики все такие. Все. Мой Володя восемь лет матери своей носил, я потом узнала — по десять тысяч, тайком. Она ему сказала: жене не говори, она у тебя жадная.
— Тут не десять. Тут двадцать одна.
— Да хоть сколько. Ты сначала деньги со счёта сними, а потом уже разговаривай. Слышишь? Сначала сними. У вас там что есть?
— На накопительном триста двадцать.
— Завтра же переведи себе. А потом уже спрашивай, кто такая Наталья Сергеевна.
Лена смотрела на ведро. Ягоды снизу помялись, пустили сок.
— Ир. А если я хочу не выиграть, а понять?
— Понять? — Ира усмехнулась. — Понимать будешь, когда он к ней съедет и квартиру делить начнёт.
— Квартира от мамы. Добрачная.
— Тем более сними.
Лена не сняла.
Он приехал в субботу в час дня, с рюкзаком и пакетом — привёз чусовской колбасы, которую хвалил ещё в прошлом году. Разулся, пошёл мыть руки, крикнул из ванной:
— Полинка где?
— У Даши.
— Ага.
Вышел, вытирая руки полотенцем, и увидел на столе стопку листов. И конверт с окошком сверху.
Остановился.
Лена сидела на табуретке боком, локоть на столе.
— Скажи адрес.
— Лен…
— Костя. Просто адрес.
Он повесил полотенце на спинку стула. Очень аккуратно повесил, поправил, чтобы ровно висело.
— Какой адрес.
— По которому живёт Наталья Сергеевна.
Он молчал секунд десять. Потом сел напротив, придвинул листы, посмотрел на жёлтые полоски и весь как-то опустился в плечах.
— Ты не так поймёшь.
— Я пока вообще никак не поняла. Адрес.
— Давай я тебе сам расскажу.
— Не хочу. Ты три года рассказывал. Адрес.
Он назвал. Куйбышева, шестьдесят три, квартира два, первый этаж.
Она записала на уголке распечатки, встала, взяла сумку и ключи.
— Я с тобой поеду.
— Нет.
— Лена.
— Костя, если ты пойдёшь за мной, я поеду не туда, а к Ире. И вернусь через неделю. Или не вернусь.
Он сел обратно.
Панельная пятиэтажка, двор с тополями и разбитым асфальтом. Второй подъезд, первый этаж, дверь обита коричневым дерматином, звонок с жёлтой кнопкой.
Лена нажала.
Шаги. Возня с замком. И на пороге — Наталья Сергеевна Шилова, семидесяти одного года, в халате и носках. Костина мать. Её свекровь.
Они смотрели друг на друга.
— Лена.
— Здравствуйте.
— Ты… проходи. Проходи, чего в дверях.
Однушка. Кухня четыре метра, чужой гарнитур из девяностых с облезлой полировкой. Диван продавленный, накрытый покрывалом. Стенка советская, с посудой, которой Лена у неё никогда не видела.
А на окне висели занавески. Кремовые, с мелким зелёным листиком по краю. Свекровь вешала их в своей трёшке на Гагарина, и Лена десять лет подряд видела эти занавески по праздникам, когда они приезжали с тортом.
Здесь они не доставали до подоконника сантиметров пятнадцать.
— Чаю? — спросила свекровь.
— Наталья Сергеевна. Где ваша квартира?
Свекровь села на табуретку.
— У Тани.
— Как — у Тани?
— Так. Я подписала.
Лена стояла в проходе, сумку не сняла.
— Что подписала?
— Дарственную. Три года назад. — Свекровь смотрела на клеёнку с подсолнухами. — Таня сказала, чтоб потом с наследством проблем не было. Что нотариус дорого, а суды ещё дороже. Что вы с Костей всё равно с квартирой, а они с Виталей в ипотеке. И что я же не вечная. Поехали к нотариусу, я подписала. Костя не знал, я ему потом сказала, когда уже всё.
— И?
— И через полгода Виталя замки поменял.
Сказала ровно, как про жару.
— Он сказал: мама, вы теперь у нас в гостях, а гости предупреждают. Потом Таня привезла мои вещи сюда. Сказала — тут спокойнее, первый этаж, ноги твои, лифта ждать не надо. И я живу.
— Кто платит?
Свекровь молчала.
— Наталья Сергеевна. Кто платит за эту квартиру?
— Костя.
— Сколько?
— Двадцать одна. С коммуналкой выходит двадцать три. Он говорил, что у него премия.
Лена наконец сняла сумку. Поставила у стены.
— Он взял кредит. Миллион двести. Три года назад. Я поручитель.
Свекровь подняла голову. И вот тут у неё лицо стало другое — будто ударили не сейчас, а секунду назад, и она только теперь поняла, куда.
— Какой кредит?
— Потребительский. Мы делали ремонт, и он сказал — на ремонт. Ремонт стоил тысяч восемьсот. Остальное — вам. И потом ещё три года он платил и вам, и банку. Вам двадцатого. Банку пятого, девятнадцать с копейками.
— Господи.
— В июне он просрочил. Мне пришло письмо.
Свекровь встала, зачем-то взяла с плиты чайник, поставила обратно, села снова.
— Я не знала. Он говорил: мама, у меня хорошо с деньгами, не выдумывай. Я спрашивала. Я говорила — может, поменьше, я на пенсию проживу, у меня двадцать две с половиной. А он: мама, не смеши.
— Почему вы мне не сказали?
Свекровь долго не отвечала. Потом сказала — и это было самое спокойное, что Лена слышала за неделю:
— Я не могла тебе в глаза смотреть, Лена. Ты бы спросила, зачем я это сделала. А мне нечего ответить.
Она вышла из подъезда и села на лавочку у детской площадки, хотя лавочка была грязная. Просидела минут сорок. Мимо прошла женщина с коляской, потом два подростка на самокатах, потом та же женщина обратно.
Внутри было не то, чего она ждала.
Она ехала сюда с готовым сюжетом. Всю неделю у неё в голове жила чужая женщина, вторая квартира, вторая жизнь, может, второй ребёнок — она даже прикинула, что двадцать одна тысяча похожа на алименты. Она подготовилась: три однушки в избранном, паспорт и документы на квартиру переложены в отдельную папку.
А оказалось — стыд. Три года двое взрослых людей прятали от неё не любовницу, а собственный позор. Мать — потому что «сама дура». Сын — потому что мать нельзя расстраивать, а жена расстроится и переживёт.
И платила за этот стыд её подпись.
Вот это было самое обидное. Даже не деньги — семьсот пятьдесят шесть тысяч плюс проценты, она потом посчитает точно. А то, что её три года держали за человека, которому нельзя рассказать. Не за врага. За постороннего.
Она достала телефон и написала Косте: «Приеду через час. Полину отправь к Даше ночевать».
Он ждал на кухне. Даже чайник вскипятил, две чашки поставил. Она села, чашку отодвинула.
— Начинай.
Он начал. Сбивчиво, длинно, всё время возвращался назад. Как Таня позвонила ему уже после нотариуса. Как он приехал и орал. Как Виталя показал ему выписку из Росреестра и сказал: «Костян, ты чего? Мать сама пришла, никто её не тянул». Как мать сначала жила у Тани, потом стала звонить и плакать, а потом перестала плакать, и это было хуже.
— Я хотел судиться. Ходил к юристу. Он сказал — оспорить дарение почти нереально. Она дееспособная, у нотариуса, справки все были. Обмана не докажешь, потому что письменно ей никто ничего не обещал.
— И ты решил снять ей квартиру.
— А что мне было делать? Сюда её везти? Она бы не поехала. Я предлагал. Она сказала: я к невестке в дом побирушкой не поеду.
— И взял кредит на моё имя.
— Не на твоё. На своё. Ты поручитель.
Лена посмотрела на него.
— Костя, ты сам-то слышишь, что сказал?
Он потёр лицо ладонями.
— Слышу.
— Ты понимаешь, что если бы ты завтра, не дай бог, попал под машину, банк пришёл бы ко мне? И я бы узнала об этом от приставов?
— Лен, ну ты нарочно самое страшное…
— Я не нарочно. Я это самое страшное три года на себе носила и не знала.
Он молчал.
— Почему ты мне не сказал? Тогда, сразу. Пришёл бы и сказал: Лена, у мамы забрали квартиру, надо снимать, давай думать. Я что, зверь?
— Она запретила.
— Кто?
— Мама. Сказала: если Лена узнает — я с ней разговаривать не смогу. Она сказала: Костя, пожалуйста. Первый раз в жизни она у меня что-то попросила по-настоящему.
Лена медленно кивнула.
— То есть выбирал между её стыдом и моей подписью. И выбрал подпись.
— Я выбирал, чтоб никто не пострадал.
— Пострадал банк, — сказала она. — Он тебе письмо прислал. Мне, вообще-то.
Скандала не было. Ни в тот вечер, ни на следующий день.
В понедельник она написала заявление на отпуск с четверга — накопилось восемнадцать дней. Игорь Петрович поморщился, но подписал, потому что тендер она закрыла.
В четверг утром заехала за свекровью.
— Куда мы?
— К юристу.
— Лена, не надо. Я уже спрашивала, мне сказали…
— Кто сказал? Костин юрист три года назад. Я нашла другого, женщину, она по недвижимости. Консультация две тысячи, я заплатила. Давайте хотя бы сходим.
— Я подписала сама.
— Наталья Сергеевна. — Лена остановилась на светофоре и повернулась к ней. — Я не обещаю вернуть квартиру. Я честно не знаю, получится или нет. Я хочу сначала посчитать. Вслух. При всех.
Юриста звали Марина Владимировна, кабинет на Ленина, сейф и фикус. Слушала сорок минут, задавала вопросы, записывала.
— Дарение оспорить тяжело, — сказала наконец. — Три года прошло. По оспоримой сделке срок год, вы его пропустили. Восстановить можно, если докажете, что узнали о нарушении права позже. А вы узнали сразу — вас же выселили. Так что забудьте пока.
Свекровь кивнула, будто ей подтвердили давно известное.
— Но, — продолжила юрист, — есть другое. Наталья Сергеевна, вы где зарегистрированы?
— Там же. На Гагарина.
— То есть с учёта вас не сняли?
— Нет. Таня говорила — не буду тебя выписывать, живи спокойно.
— Ага. Значит, вы сохраняете регистрацию в подаренной квартире, а фактически проживаете в съёмной, потому что вас туда не пускают. Замки меняли?
— Меняли.
— Ключи давали?
— Нет.
— Это препятствование в пользовании. Но самое интересное другое. — Она посмотрела на Лену. — Кто оплачивал наём на Куйбышева?
— Мой муж. Три года. Двадцать одна тысяча в месяц.
— Договор найма на кого?
Свекровь пожала плечами.
— На меня. Костя привозил, я расписывалась.
— А деньги переводились вам, и вы отдавали хозяйке?
— Наличными. Она приходила двадцать пятого.
— Расписки есть?
— Есть. В коробке лежат. Я всё складываю, привычка такая.
Марина Владимировна откинулась на спинку.
— Вот теперь есть о чём разговаривать. Смотрите. Дарение состоялось, тут спорить не с чем. Но у вас есть право, которым вы не пользуетесь. Статья восемьдесят седьмая Семейного кодекса: трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей. Вы пенсионер по возрасту, значит, нетрудоспособны по закону. Пенсия у вас сколько?
— Двадцать две с половиной.
— А жильё стоит двадцать три с коммуналкой. То есть нуждаемость очевидна, она у вас документально подтверждается: договор найма, расписки, выписка по пенсии. Детей двое — сын и дочь. Алименты взыскиваются в твёрдой сумме, с каждого, суд смотрит на материальное положение обоих. С сына тоже взыщут, формально. Но сын и так платит добровольно, а дочь не платит ничего. И у неё, между прочим, ваша квартира. Это суд учтёт при определении размера — он обязан оценить все заслуживающие внимания обстоятельства.
Тишина в кабинете.
— Я на дочь в суд не подам, — сказала свекровь.
— Ваше право, — спокойно ответила юрист. — Тогда всё остаётся как есть. Вы живёте на съёмной, сын платит кредит, невестка по нему поручитель. И так до конца.
Лена смотрела в стол.
— Наталья Сергеевна. Можно я скажу?
— Скажи.
— Я не хочу оставить Таню без квартиры. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы вы перестали быть тайной. Пока об этом знают трое — платят трое. Пусть знают все. Пусть считают все.
Свекровь опустила голову.
— Стыдно.
— Мне тоже стыдно, — сказала Лена. — Я три года ходила и не замечала, что моя свекровь живёт на чужом диване. Мы же были у вас в ноябре, на вашем дне рождения. Куда мы приезжали, объясните?
— К Тане. Я приходила туда заранее. Говорили, что я в аптеку вышла, если вы раньше времени…
— То есть Таня с Виталей сидели за столом в вашей квартире, резали торт, и все делали вид.
— Да.
Лена встала, подошла к фикусу. Постояла. Вернулась.
— Марина Владимировна. Что нужно подавать?
Иск подали в начале августа, в районный суд по месту жительства ответчицы. Госпошлины по алиментам нет, юристу заплатили тридцать пять тысяч за ведение дела. Лена сняла со своей карты — с той самой, которую Ира велела опустошить.
Костя узнал через два дня. Не от неё — от матери.
Пришёл на кухню, где Лена резала овощи, встал в дверях.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Лен, это же моя сестра.
— Это твоя мать.
— Ты понимаешь, что теперь будет?
— Понимаю. Будет неудобно. — Она ссыпала огурцы в миску. — Костя, три года всем было удобно, кроме одного человека. И этот человек молчал, потому что ей стыдно. Мне надоело беречь чужой стыд за свои деньги.
— За мои деньги.
Она отложила нож.
— За наши. Хочешь, посчитаю, сколько раз я говорила: давай в этом году на море, Полине последнее лето перед выпускным. И ты отвечал: тяжеловато, давай в следующем. Три раза. Три лета. Я не упрекаю. Я цифру называю.
Он сел.
— Она мне сказала, что сама поедет в суд. Первый раз в жизни сказала: Костя, не лезь.
— Ну вот видишь.
— Ты знаешь, что Таня скажет? Что это всё ты придумала.
— Пусть говорит. — Лена взяла помидор. — Я и придумала.
Повестку Таня получила в конце августа, двадцать шестого, вечером в четверг. Позвонила в двадцать минут одиннадцатого.
Лена как раз развешивала бельё в ванной. Взяла телефон мокрыми руками.
— Ты что творишь? — Таня даже не поздоровалась. — Ты что, мать против нас настраиваешь?
— Здравствуй, Таня.
— Ты в своём уме? Алименты! На меня! Родная мать на меня в суд подаёт! Ты понимаешь, как это выглядит? Мне Виталя говорит: я думал, у нас нормальная родня, а у нас, оказывается…
— Таня.
— Что «Таня»? Ты влезла в чужую семью и всё разворотила! Мы её кормили! Продукты возили! Виталя ей телевизор купил, между прочим, новый!
— Телевизор в съёмную квартиру?
Пауза.
— Что?
— Я спрашиваю: он ей телевизор куда привёз? Куйбышева, шестьдесят три, квартира два, первый этаж, окна во двор. Наём двадцать одна тысяча. Три года. Расписки сохранились, она их в обувной коробке держит. Тридцать шесть штук, я пересчитала.
— Она сама! Сама захотела отдельно жить! Мы её не выгоняли!
— Замки кто менял?
— Замок сломался!
— Хорошо. Скажешь это в суде, там запишут.
— Ленка, ты просто завистливая, вот и всё. У вас квартира от мамы, вам готовое досталось, а мы с Виталей десять лет ипотеку…
— Таня, — сказала Лена. — Я тебя ни в чём не обвиняю. Я даже квартиру у тебя не отбираю, хотя могла бы попробовать. Я просто попросила посчитать. Двадцать три тысячи в месяц на её жильё, три года. Разделила пополам, как по закону положено. Твоя половина в иске написана. Судья посмотрит на твои доходы и решит, сколько ты можешь. Может, три тысячи назначит. Может, пять.
— Да мне не в деньгах дело!
— Я знаю, — сказала Лена. — В том, что теперь знают все.
В трубке было слышно, как Виталя что-то говорит на фоне.
— Мать против нас настраиваешь, — повторила Таня уже тише. — Она с нами нормально жила.
— Она с вами год жила. А потом три года пряталась. Всё, Таня, я вешаю трубку, у меня бельё.
— Ленка!
— Приходи в суд. Там и поговорим.
Она положила телефон на стиральную машину.
В сентябре свекровь переехала.
Не к ним — упёрлась: не поеду, у вас девочка, одиннадцатый класс, ей комната нужна. Костя нашёл однушку ближе, на Крисанова, за четырнадцать с половиной, потому что пятый этаж без лифта, зато поликлиника рядом. Кредит реструктурировали, срок увеличили на два года, платёж стал четырнадцать восемьсот. Лена ходила в банк вместе с ним и в этот раз прочитала всё, каждую страницу, при менеджере. Один раз попросила переделать документ — в отчестве была ошибка.
Суд назначили на октябрь.
Костя с ней разговаривал, но по-другому. Коротко, будто с оглядкой. Однажды ночью сказал в темноту:
— Ты меня простила?
— Не знаю.
— А что знаешь?
— Что теперь всё будем считать вслух. Оба. И при Полине тоже.
Он помолчал.
— Хорошо.
В субботу перевозили вещи. Костя таскал коробки, Полина носила пакеты, Лена разбирала на новой кухне посуду — ту самую, из советской стенки, которую свекровь три года не доставала.
Свекровь сидела на стуле посреди комнаты, потому что ей велели сидеть.
— Лена.
— А?
— Ты на меня злишься?
Лена вынула из газеты чашку. На чашке был нарисован олень.
— Злилась. Всё лето. Знаете, на что больше всего? Не на квартиру. На то, что вы за меня решили, что я правду не выдержу.
— Я не про тебя решала. Я про себя.
— Знаю. Поэтому и перестала.
Она поставила чашку в шкаф, взяла следующую.
— Занавески отдайте, кстати. Кремовые. Укорочу и подошью, на это окно как раз пойдут.
— Они старые.
— Они ваши.
Вечером все уехали, а Лена осталась — доделать шторы. Машинки не было, шила руками, сидя на полу: стул один, и тот занят коробками.
Иголка шла плохо, ткань плотная. Нашла в сумке напёрсток, надела, стало легче.
Подшила один край. Обрезала нитку. Взялась за второй.
Из кухни пахло краской — свекровь днём подкрасила облупившуюся дверцу тумбочки, никто её не просил.
Лена дошила, залезла на табуретку, надела занавески на карниз. Подёргала, чтобы кольца разошлись ровно. Спустилась, отошла на шаг, посмотрела.
Коротко. Всё равно сантиметров на семь коротко.
Она снова забралась на табуретку, сняла занавески, села на пол и стала распарывать подшивку обратно.
