У меня было три варианта: выбить лобовое стекло в машине Петра, Люську отколошматить или уехать за город и попытаться не сойти с ума.
Я выбрала третий. Бросила ключи на тумбочку в прихожей, схватила из шкафа первую попавшуюся сумку и выскочила из квартиры. В ушах все еще стоял этот лепет из спальни: «Зая, а она точно только вечером приедет?»
«Зая». Мой муж Петр стоял возле кровати с мятым бельем в одних трусах. А рядом суетилась Люся с третьего этажа – соседка, с которой мы на прошлой неделе вместе ехали в лифте и обсуждали ремонт в подъезде.
Своей машины у меня не было, поэтому я пошла на автобусную остановку.
Автобус до Покровки ходит раз в три часа. На остановке сидела женщина с мальчиком лет пяти. Мальчик крутил в руках пластмассовую машинку и все время повторял: «Мам, ну скоро? Мам, ну когда?». Женщина спокойно гладила его по голове и отвечала: «Скоро, зая, подожди немного».
Меня начало тошнить от этого слова. Я отошла к газетному киоску и стала разглядывать обложки журналов, чтобы просто не слушать.
Дача моей тети Вали под Покровкой – это старый деревянный дом с покосившимся крыльцом и полгектара земли, засаженной всем подряд. Тетка живет там с мая по октябрь, выращивает помидоры и никого к себе так просто не пускает.
Я приехала уже под вечер. Когда я зашла на участок, тетя Валя стояла возле парника со шлангом и поливала огурцы.
– Нина? – Она выключила воду и вытерла руки о фартук. – Ты чего одна? И без вещей?
Я села прямо на перевернутое ведро возле сарая.
– Петр с Люськой из подъезда спутался… Я их дома застала.
Тетя Валя молча посмотрела на меня.
– Понятно, – сказала она. – Иди в дом, там на столе хлеб и сыр. Налей себе чаю. Я полью грядки и приду.
Никаких обнимашек, ахов и вздохов не было. Тетка у меня эмоциональные сопли не любит.
Вечером мы сидели на веранде. Тетя Валя достала из погреба бутылку домашней смородиновой настойки, налила две рюмки. Мы выпили. Я рассказала все коротко, без подробностей: как пришла раньше с работы, потому что болела голова, как увидела чужую обувь в коридоре, как зашла в комнату.
– Ну и идиотизм, – резюмировала тетя Валя. – Сорок лет мужику, а мозгов как у петуха. Ладно, спать ложись. Завтра разберемся.
Спала я плохо. Диван на веранде был жесткий, в углу шумел старый холодильник, а в голове по кругу крутилась одна и та же картина: Петр в трусах и Люся, которая пыталась быстро застегнуть молнию на юбке.
Утром я проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо. Голова трещала. Я вышла на крыльцо. Сосед через забор – дядя Коля – чинил свои старые «Жигули» и громко ругался на собаку:
– Зая, блин, отвали от колеса! Кому говорю!
Я развернулась и ушла в самый дальний угол участка, где росла малина.
К обеду я все так же сидела на скамейке у сарая и смотрела в одну точку. В голове крутилось только одно: почему? Я же нормально готовила, в доме всегда было чисто, мы вместе ездили в отпуск. Где я тупанула? В чем была проблема?
Тетя Валя вышла из дома, бросила мне под ноги пару старых рабочих перчаток и тяпку.
– Хватит сидеть и мух ловить, – сказала она. – Там за парником картошка сорняком заросла. Иди и прополи. До вечера чтобы все чисто было.
– Теть Валь, я не хочу, – ответила я. – Мне паршиво.
– Всем паршиво, – отрезала тетка. – А картошка сама себя не прополет. Бери тяпку и работай. От того, что ты тут сидишь и сопли на кулак мотаешь, Петр твой умнее не станет.
***
Первые полчаса я махала тяпкой через силу. Земля после дождей взялась коркой, сорняки въелись глубоко, мозоли в жестких перчатках быстро натерла. Я злилась на тетю Валю, на раскаленное солнце, на жалящих слепней и на то, что вместо нормального человеческого сочувствия меня заставили батрачить на огороде.
Но часа через два я поймала себя на странной вещи: я перестала крутить в голове сцену из спальни. Все мысли сводились к абсолютно простым и понятным задачам – срубить этот пук пырея, вытащить длинный корень осота, не подрезать случайным взмахом зеленый куст картошки.
К шести вечера спину ломило так, будто по ней били палками. Руки гудели, ноги подкашивались. Я дошла до летнего душа, включила прохладную воду из бака и минут пять просто стояла под струями, смывая с себя грязь, пот и пыль. На ужин я съела тарелку вареной картошки с укропом, выпила два стакана чая и отключилась, едва голова касалась подушки. Никакой бессонницы.
Так прошли две недели.
Тетя Валя спуску не давала. Каждое утро в семь часов она стучала мне в дверь:
– Подъем! Надо помидоры в парнике пасынковать.
Мы перекопали старую грядку под клубнику, выпололи весь огород, поправили забор за сараем и перебрали два ящика сорванных яблок. На третий день у меня на руках лопнули первые мозоли, но потом кожа огрубела. Через неделю я спокойно таскала два ведра с водой от колодца через весь участок и даже не сбивала дыхание.
Я перестала пользоваться кремами, косметикой и вообще забыла, где лежит расческа. Волосы просто закручивала в пучок и фиксировала старой резинкой. Лицо и плечи сильно загорели, на носу высыпали веснушки. Мои джинсы, которые раньше сидели вплотную, теперь сваливались без ремня – пришлось продевать в шлевки обычную бельевую веревку.
Однажды вечером я подошла к мутному зеркалу на веранде. В зеркале я себя даже не сразу узнала. Я заметно похудела, плечи расправились, руки стали крепкими от работы. Больше не было того замученного вида, с каким я обычно сидела над отчетами на работе.
На шестнадцатый день тетя Валя зашла на веранду и положила на стол мой телефон, который все это время валялся в куче старых газет.
– Включи, – сказала она. – Хватит прятаться. Надо решать вопросы.
Я нажала кнопку. Телефон долго загружался, а потом буквально захлебнулся от сообщений и уведомлений. Больше тридцати звонков от Петра, десяток SMS от его мамы, сообщения от моих подруг.
Петр писал сначала агрессивно: «Ты где? Вернись сейчас же!», потом виновато: «Нина, давай поговорим, я все объясню», а последние тексты были совсем унылыми: «Прошу тебя, дай знать, что ты жива».
– Что там? – спросила тетя Валя, чистя ножом яблоко.
– Искал, – ответила я. – Много писал.
– Ну и правильно. Пусть помаринуется.
В этот момент у ворот громко залаяла соседская собака. На щебне за забором послышались шаги, скрипнула калитка.
Дверь на веранду отворилась, и на пороге появился Петр.
Вид у него был не очень. В правой руке он держал большой пластиковый контейнер с покупным тортом, в левой – букет красных роз в прозрачной пленке.
– Нина? – спросил он, остановившись в дверях.
Смотрел на меня и явно не узнавал. Вместо привычной домашней Нины в халате перед ним стояла сухая, загорелая баба в старых шортах, с мозолистыми руками и строгим лицом.
– Здорово, Петр, – сказала тетя Валя, даже не подняв головы от яблока. – Чего приперся-то?
Петр осторожно прошел вперед и поставил торт на край стола. Цветы положил рядом.
– Нин, я всю область объездил, – быстро заговорил он, перебирая пальцами. – Я у твоей мамы был, у подруг твоих был. Едва вспомнил про эту дачу. Поехали домой, а? Хватит дурить.
– Дурить? – я усмехнулась. – Это я, значит, дурю?
Петр засуетился, полез в карман брюк и достал небольшую коробочку. Раскрыл ее. Там блестело золотое кольцо с маленьким прозрачным камешком.
– Нин, я все понял. Я с Люсей больше не общаюсь, она вообще квартиру снимать другую будет. Я виноват, честно. Ну хочешь – на колени встану? Возвращайся, зая. Мы все заново начнем.
***
Слово «зая» сработало как детонатор. Вся усталость, накопленная за две недели тяжелой работы, и вся обида мгновенно ударили в голову.
– Зая?! – тихо переспросила я и поднялась из-за стола.
Петр сделал шаг ко мне и протянул коробочку с кольцом:
– Ну да, Нинуль. Все же можно исправить. Я торт твой любимый привез, «Паутинку»…
Я ничего не стала говорить. Взяла со стола контейнер с тортом, сдернула с него крышку и с размаху прилепила всю кремовую массу Петру прямо в лицо.
Масляные цветы и бисквитные крошки размазались по его лбу, носу и вискам. Крем густо потек вниз, забиваясь в усы и капая на его отглаженную чистую рубашку.
– Ох ты ж, – крякнула тетя Валя, но даже не дернулась.
Петр застыл на месте.
– Вот тебе «зая»! – Я схватила букет роз и выкинула их через окно на веранде прямо в крапиву. – И кольцо свое туда же!
Коробочка полетела следом за цветами.
Петр стоял, боясь шелохнуться, и осторожно слизывал крем с верхней губы. Вся его уверенность полностью испарилась. Сейчас он выглядел просто глупо и жалко.
– Иди к рукомойнику, – отрезала тетя Валя. – На улице возле сарая. Там и мыло лежит.
Петр молча развернулся и пошел на улицу.
Минут через десять он вернулся. Мокрые волосы зачесаны назад, ворот рубашки насквозь сырой, лицо красное. Он боком прошел в комнату и сел на самый край табуретки.
Тетя Валя выставила на стол граненый штоф с настойкой, две стопки и тарелку с холодным салом и хлебом.
– Налей-ка, – сказала она Петру.
Петр суетливо взялся за бутылку, налил две стопки – мне и тетке. Себе наливать не стал.
– Слушай сюда, Петя, – сказала тетя Валя, выпив свою порцию. – Ты мужик рабочий, не алкаш, деньги в дом несешь. Но глупый – слов нет. Ты решил, что Нина твоя – это вещь? Стоит в углу, есть не просит, можно и на сторону сходить? Заработал лишнюю копейку – и сразу бабам чужим подарки, а своей – «зая», да торт из супермаркета?
Петр опустил голову:
– Теть Валь, да я сам не знаю, как так вышло, запутался.
– Запутался он, – фыркнула тетка. – А ты, Нина, тоже хороша. Засела дома, уткнулась в свои кастрюли и отчеты. Когда ты сюда последний раз приезжала? Три года назад. Все некогда, все дела. Внешность запустила, кислая ходишь. Вот он по сторонам и глазеть стал.
Я хотела сказать, что вообще-то работала и тащила на себе весь наш быт, но тетя Валя только рукой на меня махнула:
– Молчи. Вон на стену посмотри.
В углу веранды на гвозде висела рамка со старой фотографией. На ней стоял молодой парень в армейской форме.
– Это мой Степан, – сказала тетя Валя. – Тридцать пять лет назад уехал на вахту на Север и не вернулся. Авария на трассе. Я его даже не похоронила нормально – цинковый гроб привезли, открыть не дали. Я одна осталась. Все бы отдала, чтобы он сейчас хоть какой пришел – виноватый, немытый, с тортом этим дурацким… Лишь бы живой был. А вы сидите тут, два идиота. Живые, здоровые. И жизнь свою ломаете из-за собственной глупости и гордости.
На веранде слышно было, как за окном гудят жуки и на кухне капает вода из крана.
Петр посмотрел на меня. В его глазах не было никакой спеси – только усталость и тоска.
– Нин, – тихо сказал он. – Поехали домой. Пожалуйста.
Прошло четыре месяца.
Мы снова живем в нашей квартире. Но все изменилось.
Петр уволился из своей компании и перешел в другую фирму. Зарплата там поменьше, зато он больше не ездит в командировки и не торчит в офисе до ночи. Все выходные мы проводим вместе – то на даче у тети Вали, то просто гуляем в парке.
Я скинула еще четыре килограмма, сменила гардероб и остригла длинные волосы в короткое каре. Кольцо с камнем мы с тетей Валей тогда все-таки нашли в крапиве – я ношу его как напоминание.
Люся съехала из нашего подъезда через неделю после того случая. Больше мы ее не видели.
В нашем доме теперь есть одно четкое правило: слово «зая» запрещено произносить. Петр называет меня просто по имени. И в этом коротком «Нинка» сейчас гораздо больше нормального человеческого тепла, чем во всех глупых прозвищах, которые люди придумывают от лени.
А в сумке у меня лежит бумажный конверт из поликлиники. Внутри – первая справка и результат УЗИ. Но Петру я пока ничего не говорила. Прошло слишком мало времени, надо сначала самой привыкнуть к этой мысли. Скажу в выходные.
