— Я тут прописан, и точка. Хочешь — живи с нами, не хочешь — выкупай.
Оксана поставила сумку прямо в проходе. На её кухне, за её столом, сидел Сергей и держал чашку с отбитым краем — ту, из которой она пила семь лет одна. У окна стояли два чемодана и синий пакет с детскими вещами. На табуретке сидела женщина в белых брюках и качала носком босоножки.
— Марина, — сказала женщина и не встала.
— Оксана.
— Мы знаем.
Половина восьмого утра. Сутки в приёмном отделении: две скорые подряд, дед с давлением двести на сто десять, мальчишка с рассечённой бровью, который всю обработку смотрел в потолок и не дышал. Ей нужно было снять форму, лечь и выключить телефон.
— Ты чего в дверях? Заходи, дома же, — сказал Сергей.
Он всегда так разговаривал. Тоном, каким разрешают.
— Как вы вошли?
— Ключи у мамы были. Ты ж замок не меняла. — Он отпил. — Правильно, чего деньги тратить.
Не меняла. Нина Ивановна жила в двух кварталах, Соня иногда забывала свои и заходила к бабушке. Все семь лет связка лежала у бывшей свекрови в сумочке. На всякий случай.
Марина обвела глазами кухню.
— Стол не так стоит. Проход узкий.
— Стол стоит семь лет.
— Вот и видно.
Соня вышла из своей комнаты — в футболке, с растрёпанным хвостом, пятнадцать лет, взгляд исподлобья. Увидела отца и остановилась в проходе, держась за наличник.
— Сонька! — Сергей раскинул руки, не поднимаясь. — Вымахала-то!
Она не подошла. И не ушла. Так и стояла, глядя на человека, которого семь лет держала в голове по одной фотографии на телефоне.
Оксана прошла к раковине, набрала воды, выпила.
— Сергей. Выйдем.
— Да чего выходить, Соня большая, пусть слышит. — Он развернулся на стуле всем корпусом. — Я в этой квартире прописан с две тысячи второго. Право у меня бессрочное, я узнавал. Хочешь — живём вместе, комнату нам выделишь. Не хочешь — выкупай мою половину. По-божески посчитаем.
— У тебя нет половины.
— У меня есть право. А право иногда дороже собственности, Ксюш.
Марина подняла телефон и коротким движением, по кругу, сняла кухню. Как риелтор на замерах.
Трёшка на Западном, шестьдесят один метр. Квартира была материна, муниципальная; мать в четвёртом году уехала в Кагальник к своей сестре и выписалась, а приватизацию в пятом оформили на Оксану. Сергей тогда съездил к нотариусу, подписал отказ и был доволен: «мне эта возня не нужна, ты у нас грамотная». Оксана помнила, как он сунул паспорт в задний карман и пошёл к друзьям.
Она вытерла руки, сходила в прихожую и вернулась с квитанциями. Не бросила на стол — положила.
— Это что?
— Коммуналка. С двадцатого года. За раньше в управляющей возьму.
— И?
— В квитанциях четыре человека. Плачу я. Одна. Семь лет.
— Ну ты и мелочная стала, — сказал он весело. — Ты алименты получала.
— Семь тысяч. По справке, где ты сторож на полставки. Я твой исполнительный лист наизусть знаю.
— А чего ты хотела. Я в Краснодаре с нуля начинал.
— Ты в Краснодаре с Мариной начинал.
Марина оторвалась от телефона.
— Мы тут тоже теперь живём. Так что давайте без этого.
Соня повернулась и ушла. Дверь закрыла тихо. От этой тихости у Оксаны на секунду сбилось дыхание.
Первый месяц был про мелочи.
Сергей занял большую комнату — просто занёс чемоданы и повесил рубашку на спинку стула. Вечером Марина переставила полки в холодильнике. Оксана открыла дверцу и не нашла кефира: он стоял в дверце, а на его месте лежала колбаса в нарядной плёнке.
— Я по-своему разложила, — сказала Марина из коридора. — Так удобнее.
— Кому?
— Нам.
На третий день Сергей позвал из комнаты, не выходя:
— Ксюш, полотенце свежее дай. И рубашка у меня помялась в чемодане.
— Полотенца в шкафу, второй ящик.
— А погладить?
— Утюг в прихожей, на полке.
Он вышел, посмотрел на неё с искренним удивлением, будто она нарушила давнюю договорённость.
— Ты чего злая?
— Я с суток.
— Так ты всегда с суток.
На пятый день Марина сняла в большой комнате шторы и сунула в пакет.
— Пылесборники висели. Я новые купила, тысяча четыреста, свои, между прочим.
— Верни на место.
— Оксана, ну вы взрослый человек. Мы же тут живём.
— Это моя комната.
— Была, — согласилась Марина и полезла на стул с карнизом.
В тот вечер Оксана вымыла всю посуду, включая ту, из которой ели они. Если не вымыть, утром это будет её кухня, только в чужих крошках.
На девятый день пришла Нина Ивановна. Своим ключом, разумеется. Сразу в кухню — смотреть, чем кормят Серёжу.
— Ксаночка, а чай-то у тебя в пакетиках. Серёжа листовой любит.
— Серёжа много чего любит.
Свекровь села, поставила локти на стол. Кольца на пухлых пальцах, седые корни в крашеной рыжине. Она никогда не повышала голос. Она вздыхала — и от этого было хуже.
— Я не лезу, ты знаешь, я никогда не лезу. Но ты подумай: мужику сорок семь, он с ребёнком приехал. Куда ему?
— В Краснодар. У Марины там квартира.
— Съёмная.
— Собственная. Я смотрела выписку.
Нина Ивановна отвернулась к окну, будто разговор ей стал неинтересен.
Через две недели пошли подарки.
Наушники. Кроссовки — не дорогие, но новые, в коробке, и Соня носила их каждый день. Потом кафе на Большой Садовой, откуда он прислал Оксане фото: дочь смеётся с трубочкой в стакане.
За ужином Соня перестала разговаривать. Сидела, ковыряла в тарелке, отвечала «нормально» и «не знаю». Один раз, ставя тарелку в раковину, сказала не поворачиваясь:
— Он говорит, ты хочешь его выгнать.
— Он здесь прописан. Я хочу, чтобы он жил там, где живёт его семья.
— Я его семья.
Оксана положила ложку. Помолчала.
— Ты моя дочь.
Соня ушла. Оксана посидела на табурете, не включая свет, потом убрала сушилку. Утром на смену к восьми.
Вторая волна началась в субботу.
Оксана вернулась с дежурства к трём и обнаружила на кухне застолье: Нина Ивановна, Марина, Сергей и сосед с четвёртого, Виталий, которого позвали за компанию — он в июне менял им смеситель.
— Хозяйка пришла! — обрадовалась свекровь. — Ксаночка, у тебя рюмок четыре всего. Ну ничего, я свои принесла.
Оксана повесила сумку. Села, потому что стоять было хуже.
— Мы тут как раз обсуждаем, как по-людски всё поделить, — сказала Нина Ивановна. — Комнату им, комнату вам, зал общий. И Ванечку к Соне на первое время, ему четыре, ему много не надо.
Ванечку — сына Сергея и Марины — Оксана видела два раза. Оба на фото.
— Ванечка здесь не прописан.
— Прописан, — сказал Сергей и наколол на вилку сыр. — С четверга.
Тишина продержалась секунду.
— Как?
— Как несовершеннолетний, по месту регистрации отца. Согласие собственника не требуется. Я узнавал, Ксюш. Я ж говорил, что узнавал.
Он сказал это с полным ртом и продолжил жевать.
Оксана смотрела на солонку. В голове укладывалось медленно и очень отчётливо: теперь это не на месяц. Ребёнка не выселишь. А с ребёнком не выселишь и отца.
— Ксаночка, ну ты сядь ровно, что ты как не своя, — вздохнула Нина Ивановна и заговорила тише, мягче. — Давай без судов, а? Выкупи у Серёжи его часть. Между собой, по-хорошему.
— У Серёжи нет части.
— Ну как нет. Он тут жил. Он тут прописан. Он тут ремонт делал.
— Какой ремонт?
— Все ремонты! Мужчина в доме — это все ремонты.
Виталий поставил рюмку.
— Дак ремонт-то в двадцать первом был, — сказал он в стол. — Я сам санузел клал. Оксане Николаевне. И полы, и проводку в кухне. Она мне сорок восемь тысяч отдала, я ещё чеки на кафель приносил.
Сказал буднично, как поправляют человека, спутавшего дни недели.
— Плитка — это ерунда, — не изменившись в лице, ответила Нина Ивановна. — Виталий, вы ешьте.
Он взял огурец.
— Сколько ты хочешь? — спросила Оксана. Ровно, как спрашивают вес перед капельницей.
Сергей отложил вилку. Он ждал этого весь месяц.
— Трёшка на Западном сейчас миллионов семь с половиной. Половина — почти четыре. Я тебе по-родственному: три. И мы съезжаем.
— Три миллиона.
— Ксюш, я мог бы и четыре сказать.
— Мог бы, — согласилась она.
— Вот видишь. Я по-человечески.
— А если у меня нет трёх миллионов?
— Так возьми кредит, ты медсестра, тебе дадут. Или мать твоя дом в Кагальнике оставила, продайте с Ленкой.
— Дом продали в девятнадцатом. На брекеты Соне и на кредит по твоему шиномонтажу, где я созаёмщик. Сто девяносто тысяч я туда доносила три года. После развода.
— Опять ты за старое.
Нина Ивановна вздохнула так, что услышал весь стол.
— Вот через таких, как ты, семьи и рушатся. Всё считаешь, всё в папочку складываешь. Одна в трёх комнатах живёшь, без мужика, а мальчик без угла.
— Без мужика, — повторила Оксана и закрыла крышку сахарницы.
— Я мать. Я его на ноги поднимала, я ночей не спала. А ты ему рубль жалеешь.
Соня в тот вечер за стол не села. Оксана проходила мимо её двери и слышала, что музыка в наушниках не играет.
В понедельник Оксана взяла отгул и поехала в юрконсультацию при профсоюзе, на Ворошиловский. Ей достался молодой — лет двадцать восемь, рубашка с закатанными рукавами, стакан кофе, про который он забыл.
— Отказ от приватизации в две тысячи пятом. — Он листал копии. — Да, за ним сохраняется бессрочное право пользования. Статья девятнадцатая вводного закона, сто восемьдесят девятый федеральный. Формально он прав.
— Формально.
— Но право пользования не вечное. Пленум Верховного суда, четырнадцатое постановление, пункт тридцать второй: если человек добровольно выехал в другое место жительства, живёт там постоянно, там семья, там имущество, а расходы по вашей квартире не несёт — суд признаёт его утратившим право. По аналогии с частью третьей статьи восемьдесят три Жилищного кодекса.
— А ребёнок?
— Место жительства малолетнего определяется местом жительства родителей, статья двадцатая Гражданского кодекса. Его регистрация здесь производна от права отца. Прекращается право отца — снимается и ребёнок. Отдельного иска не нужно.
— Что собирать?
— Всё, что доказывает: семь лет он жил в Краснодаре и не платил. Квитанции у вас есть. Выписку по счёту за весь период — чтобы видно было, с чьей карты уходило. Справку из управляющей, что лицевой счёт на вас. Соседей — что не проживал. Школу — кто ходил на собрания. Регистрацию по факту в Краснодаре, собственность жены, садик ребёнка — запросим через суд. И главное — его собственные слова, что он сюда не вернётся.
— Слова есть.
Она открыла мессенджер и нашла ветку от сентября двадцать первого. Тогда она собиралась подавать на увеличение алиментов, и он писал длинно, с обидой: «в Ростов я не вернусь, у меня тут жизнь, Марина беременная, я оттуда всё отрезал, квартира твоя мне не нужна, живи спокойно, только приставами не души».
Юрист прочитал. Потом прочитал второй раз.
— Скриншот с датой. И переписку не удаляйте ни при каких обстоятельствах.
Дальше был август.
Оксана собирала. Выписку по карте за семь лет — все платежи за квартиру с одного счёта, её. Справку о лицевом счёте. Соседка с первого, Раиса Фёдоровна, которая сидела у подъезда с мая по октябрь, написала своей рукой: «Сергея Владимировича в квартире с 2019 года не видела». Виталий написал вторую и добавил:
— Я и в суд приду. Врать не буду, чего мне.
Классный руководитель выдала справку: на собрания все семь лет являлась мать.
Сергей ходил по квартире и не понимал, почему стало тихо.
— Ты чего молчишь? Обиделась?
— Нет.
— Так что с деньгами?
— Думаю.
— Думай быстрее, мы ж не вечно в тесноте.
Он даже приободрился. Ему казалось, что молчание — это когда считают кредит.
Марина заказала сушилку для белья и поставила её в коридоре так, что мимо приходилось ходить боком. А потом Оксана, разбирая пакеты в прихожей, услышала из кухни громкую связь — свекровь плохо слышала и всегда включала динамик.
— Ну что, согласилась? — спрашивала её сестра Зоя.
— Молчит.
— Значит, ищет. Куда ей деваться, одна с девкой в трёх комнатах.
— Пусть банк даёт. Серёжке хоть на первый взнос под Краснодаром хватит.
Оксана постояла с пакетами. Потом отнесла их на кухню и убрала крупу в шкаф.
Иск она подала двадцать шестого августа, в Советский районный суд. О признании утратившим право пользования и снятии с регистрационного учёта — его и ребёнка.
Копию Сергей получил по почте и вышел с конвертом.
— Ты в суд? На меня?
— На тебя.
— Ксюш, меня выселить нельзя. Я прописан!
— Там написано, о чём иск. Прочти.
Он читал стоя, шевеля губами, потом положил бумагу и сказал совсем другим тоном:
— Подавай. Закон за меня.
Предварительное было двадцать четвёртого сентября, заседание — пятнадцатого октября.
Утром Соня вышла в прихожую, когда Оксана уже надевала туфли.
— Я с тобой.
— Тебе не надо.
— Мне пятнадцать. Меня спросят?
— Могут выслушать мнение.
Соня взяла рюкзак.
В коридоре суда пахло краской — ремонтировали второй этаж. Сергей приехал с матерью и с Мариной: он вписал её в свидетели, чтобы подтвердила, что квартира в Краснодаре съёмная и жить им негде.
Нина Ивановна сразу подошла.
— Соничка! Внученька, ты чего с мамой, ты к нам садись.
— Я с мамой.
— Ну что ты как чужая. Папа тебе кроссовки покупал.
— Он приехал в июле, — сказала Соня. Негромко, но в коридоре была слышимость, и люди на скамейке повернулись. — До этого я видела его один раз, мне было девять, на вокзале, минут двадцать. Платье на выпускной мне мама покупала. И брекеты. И репетитора. А он писал раз в год: «с днюхой, дочь».
Нина Ивановна открыла рот и закрыла беззвучно.
В зале всё оказалось скучно. Судья — женщина в очках, с ровным усталым голосом — шла по списку вопросов.
— Квартира приватизирована в две тысячи пятом году на истца, вы от участия отказались. Подтверждаете?
— Меня никто не заставлял…
— С две тысячи девятнадцатого года постоянно проживали в Краснодаре?
— Я там работал.
Оксана заявила ходатайство о приобщении скриншота переписки. Судья читала долго. Один раз подняла глаза на Сергея. Он смотрел в стол.
Виталий рассказал про санузел, чеки и про то, что впервые за семь лет увидел ответчика в подъезде в июле, с чемоданами.
А потом вызвали Марину.
Она вышла к трибуне в тех же белых брюках, ответила про паспорт и адрес и на первый же вопрос сказала:
— Квартира в Краснодаре моя. Собственность, шестьдесят третий год постройки, две комнаты. Мы там жили с двадцать первого. Сын в садик ходил на Ставропольской, до июля.
— Марин, — сказал Сергей.
— Что «Марин»? — Она даже не повернулась. — Я в июле сказала: или ты закрываешь свои долги, или уезжаешь. Он сказал, что в Ростове у него доля. Я поехала посмотреть на долю.
— Вы предъявляли требования к истцу? — спросила судья.
— Я — нет. Мне сказали, что она выкупит.
Сергей молчал. Нина Ивановна в первом ряду медленно, очень аккуратно застегнула сумочку и больше её не открывала.
Решение зачитывали в четыре. Тем же голосом, каким объявляют номер очереди. Иск удовлетворить. Признать утратившим право пользования в связи с добровольным выездом на постоянное место жительства. Снять с регистрационного учёта его и несовершеннолетнего сына.
Оксана расписалась в получении. Ручка была казённая, на верёвочке.
Впервые за три месяца у неё перестало стучать в висках.
Апелляцию Сергей подал — свекровь нашла юриста за сорок тысяч. Одиннадцатого декабря областной суд оставил решение без изменения.
Марина уехала раньше, в конце октября, с Ванечкой и сушилкой. Сергей выезжать не стал: сказал, что «ещё не всё», и продолжал спать в большой комнате. Оксана получила исполнительный лист и отнесла приставам. Пристав приехал двадцатого января, в четверг, с двумя понятыми, и составил акт. Сергей выносил чемоданы сам, молча, и в дверях сказал только:
— Ну ты и стерва, Ксюша.
— Выход там.
В феврале он позвонил. Не извиняться.
— Слушай, ты бы Соньке передала… у меня тут туго. Марина на своей, я на съёмной. Ты бы задолженность не взыскивала, а? И неустойку.
— Взыскивает пристав. Не я.
— Ну ты ж можешь заявление не писать.
— Могу. Но напишу.
Он говорил ещё что-то, когда она положила трубку.
Нина Ивановна в подъезде больше не появлялась. Раиса Фёдоровна с первого доложила: та рассказывает на рынке, что невестка выкинула сына на улицу, а сама барствует в трёх комнатах. Виталий с четвёртого теперь у лифта каждый раз спрашивает, не течёт ли смеситель.
Соня вернулась к разговорам за ужином недели через три. Про школу, про Лизу, про математичку, которая ставит четвёрки из принципа. Кроссовки доносила до дыр и выкинула сама. Магнит с надписью «Краснодар» сняла с холодильника раньше, ещё в декабре, и Оксана нашла его в мусорном ведре под картофельными очистками.
Замок она поменяла в тот же четверг, как уехал пристав. Мастер вкрутил новый цилиндр, отдал три ключа, забрал три двести. Один она положила в карман формы, второй отдала Соне, третий убрала в ящик и задвинула его до упора.
