— Георгий, а ты на ценник вообще смотрел, когда это брал?
Эвелина оторвалась от швейной машинки и выразительно потрясла пластиковой упаковкой с овощами. Внутри лежали четыре идеально ровных, глянцевых томата на зеленой ветке.
— Смотрел, — Георгий небрежно бросил на тумбу в прихожей рабочую куртку и стянул ботинки. — Нормальные помидоры. Влада просила.
— Твоя мать через десять минут будет здесь, — Эвелина понизила голос, косясь в сторону детской, где возилась с конструктором дочь. — Ты представляешь, что начнется, когда она увидит помидоры за триста рублей? У нас платеж по ипотеке через три дня, а ты деньги разбазариваешь.
— Ой, да спрячь ты их, если так боишься, — отмахнулся муж, проходя на кухню. — Можно подумать, она в каждый пакет заглядывает.
Эвелина сжала губы. Три года брака так и не научили Георгия очевидной истине: Евдокия Ивановна не просто заглядывала в пакеты. Она проводила полную инвентаризацию их жизни.
Раздался требовательный стук. Свекровь никогда не пользовалась звонком, предпочитая колотить по металлу костяшками пальцев.
Георгий поспешил открыть.
Евдокия Ивановна миновала порог танковым маршем. На ней была неизменная вязаная жилетка поверх строгой кофты на пуговицах и лаковая сумочка, которую она прижимала к боку как секретный дипломат.
— Ну, здравствуй, добытчик, — она смерила сына оценивающим взглядом. — Опять осунулся. Совсем тебя жена не кормит. Эвелина! Ты там долго за своими тряпками сидеть будешь?
Эвелина глубоко вздохнула, стряхнула с домашних штанов обрезки ниток и вышла в коридор. Выходной день летел насмарку.
— Здравствуйте, Евдокия Ивановна, — ровно поздоровалась она. — Я работаю. У меня заказ на шторы горит.
— Работает она, — фыркнула свекровь, не разуваясь проходя к кухонному столу, на котором Георгий так и не успел разобрать пакеты. — Это разве работа? Баловство одно. Лучше бы на нормальное место устроилась, хоть стаж бы шел. А то сидите на шее у банка.
Она по-хозяйски потянула к себе ближайший пакет. Эвелина бросила на мужа выразительный взгляд из серии «я же говорила», но Георгий уже привычно слился с обоями, разглядывая узор на линолеуме.
Свекровь брезгливо подцепила ногтем ту самую пластиковую упаковку с томатами.
— Это что такое? — Евдокия Ивановна возмущенно потрясла коробкой в воздухе. — Двести восемьдесят рублей за ветку травы! Вы что, миллионеры? У вас ипотека еще семь лет висит, Георгий на своей прокладке кабелей жилы рвет, а ты деньги в унитаз спускаешь. На рынке у Ашота такие же по сто пятьдесят отдают!
— Мне некогда ездить на рынок, Евдокия Ивановна, — Эвелина встала напротив стола. — Время стоит дороже, чем разница в сто тридцать рублей. И вообще, это Георгий купил.
— Конечно, перевали на мужа, — свекровь ловко достала из своей лаковой сумочки общую тетрадь в дерматиновой обложке.
Эта тетрадь была главным орудием манипуляций. Евдокия Ивановна называла её «гроссбух». Туда скрупулезно записывались все траты, подачки и одолжения, которые она делала молодой семье.
— Вот тут у меня записано, — свекровь послюнявила палец и перелистала страницы. — Десятого числа я вам коммуналку оплатила. Пять тысяч четыреста. Плюс Георгию на бензин подкинула две. А вы помидоры за триста рублей покупаете. Без штанов останетесь с такой экономией.
Георгий наконец подал голос из угла.
— Мам, ну чего ты начинаешь? Я же сказал, что со следующей зарплаты всё отдам. Десятого премия будет.
— Премия у него будет! — всплеснула свободной рукой мать. — Знаю я твои премии. Опять начальство штрафами обложит. Вы жить не умеете по средствам. Тебе, Эвелина, лишь бы шикануть.
Эвелина оперлась руками о край стола. Спорить с гроссбухом было бесполезно. Евдокия Ивановна всю жизнь проработала бухгалтером и мерила заботу исключительно в рублях.
— Мы живем на свои, — сухо ответила Эвелина. — Вы сами перевели деньги за коммуналку, когда Георгий ногу подвернул. Никто вас не просил.
— Сами предложили! — передразнила свекровь. — Да если бы я не влезла, вас бы за долги давно выселили. Ладно, что там у вас на обед? Опять макароны пустые?
Не дожидаясь ответа, она принялась потрошить второй пакет. Кусок говядины свекровь вертела в руках с видом оскорбленного достоинства.
— Это что за подошва? Вы где это мясо брали? Судя по цене, это корова благородных кровей. А по виду — старая кляча.
— Это фермерское мясо для Влады, — Эвелина попыталась забрать пакет, но свекровь спрятала его за спину. — Ей нужно нормальное питание. Врач сказал, гемоглобин низкий.
— Врачи ваши только деньги тянуть умеют. Я из этой говядины сейчас такой гуляш сделаю, пальчики оближешь. И на три дня хватит. А то вы всё за один присест умять горазды.
— Евдокия Ивановна, не нужно готовить, — Эвелина шагнула к плите, перегораживая доступ к кастрюлям. — У меня свой рецепт. Влада не ест гуляш с подливой, у нее аллергия на томатную пасту. Вы же знаете.
— Глупости! — отрезала свекровь, бесцеремонно отодвигая невестку плечом. — Аллергия у нее от ваших химических конфет. А домашняя еда еще никому не вредила. Приучили девку носом крутить. У меня Георгий в ее годы перловку трескал и добавки просил.
Георгий нервно потер шею.
— Мам, ну правда, пусть Эвелина сама готовит. Она лучше знает, что ребенку можно.
— Молчи уж, добытчик, — припечатала мать, доставая разделочную доску. — Будет нормальный обед.
Следующие полтора часа Эвелина пыталась вернуться к работе, но строчки выходили кривыми. С кухни доносился грохот сковородки, шипение масла и громкие комментарии свекрови по поводу немытой плиты и неправильного хранения круп.
Влада прибежала в комнату к матери и спряталась за тканью штор. Бабушка запретила ей раскидывать конструктор в гостиной, заявив, что об эти пластмассовые колючки можно ноги переломать.
Когда Евдокия Ивановна торжественно объявила, что обед готов, в воздухе повисло тяжелое напряжение.
Стол был накрыт. В центре красовалась огромная сковорода с темным, подозрительно пахнущим месивом. Свекровь всегда пережаривала лук до состояния углей и бухала туда половину банки самой дешевой томатной пасты из запасов.
Георгий послушно сел на свое место, избегая смотреть на жену. Эвелина усадила Владу на высокий стульчик. Девочка сразу сморщила нос.
— Я это не буду.
— Будешь, как миленькая, — Евдокия Ивановна с нажимом шлепнула полную поварешку гуляша в тарелку внучки. — Ешь давай. Бабушка старалась, у плиты стояла.
Жирная коричневая подлива растеклась по тарелке. Влада отодвинулась от стола.
— Мам, я не хочу, — девочка умоляюще посмотрела на Эвелину. — У меня животик болит.
— Не выдумывай! — повысила голос свекровь. — Никаких капризов. Пока всё не съешь, из-за стола не выйдешь. Совсем зажрались со своими аллергиями.
Эвелина посмотрела на мужа. Георгий ковырял свой гуляш вилкой, тщательно изучая кусок моркови.
— Мам, ну пусть не ест, если не хочет, — пробормотал он себе под нос. — Чего ты к ребенку пристала.
— Вот из-за таких поблажек она у вас на шее и сидит! — Евдокия Ивановна победно оглядела стол. — Воспитатели из вас никакие. Девчонка вами вертит как хочет.
Она потянулась через стол и резко придвинула тарелку обратно к Владе. Посуда скрежетнула по столешнице. Темная подлива плеснула через край, испачкав чистую футболку девочки.
Влада вздрогнула и заплакала.
Эвелина медленно встала. Подошла к дочери и спокойно забрала у нее тарелку.
— Что ты делаешь? — возмутилась свекровь. — Я кому сказала, пусть ест!
— Ей нельзя томатную пасту, — ровно произнесла Эвелина. — Я вам это говорила.
Она развернулась, подошла к мусорному ведру и одним движением смахнула весь гуляш из тарелки внучки прямо на картофельные очистки.
Георгий перестал жевать. Евдокия Ивановна привстала со своего места.
— Ты совсем стыд потеряла? — зашипела свекровь. — Я продукты переводила, готовила, а ты в мусорку? Да ты… ты неряха неблагодарная!
Эвелина бросила пустую тарелку в раковину. Посуда звякнула о металл.
— Вы приходите в наш дом, — Эвелина не повышала голоса, но смотрела прямо в глаза свекрови. — Вы берете наши продукты. Вы портите их своим варевом, которое невозможно есть. А потом вы смеете кричать на моего ребенка и пачкать ей одежду.
— Твой дом? — свекровь выхватила свой главный козырь. Она потянулась к сумочке и достала дерматиновую тетрадь. — Твой дом банку принадлежит! А живете вы только потому, что я вам помогаю! Вот, смотри! Девятого числа — три тысячи. Двадцатого — пять тысяч на коммуналку. Вы мне по гроб жизни обязаны!
Она потрясла тетрадью в воздухе.
— Мы обязаны вам ровно семь тысяч четыреста рублей, — холодно отчеканила Эвелина. — И мы отдадим их вам завтра. До копейки.
— Да дело не в деньгах! — Евдокия Ивановна перешла на визг. — Дело в уважении! Я старше, я жизнь прожила! А ты тут свои порядки устанавливаешь, соплячка! Георгий! Ты долго будешь терпеть, как твоя жена мать родную оскорбляет?
Георгий сидел бледный. Он переводил взгляд с разъяренной матери на непоколебимую жену. Влада продолжала всхлипывать.
Эвелина ждала. Если он сейчас промолчит — это конец. Они обсуждали это сотни раз.
— Георгий! — рявкнула свекровь. — Скажи ей!
Георгий тяжело опустил вилку. Он посмотрел на свой недоеденный гуляш, потом на заплаканную дочь.
— Мам, — его голос прозвучал хрипло, но твердо. — Перестань кричать на Владу.
Евдокия Ивановна осеклась.
— Что? — переспросила она.
— Я сказал, перестань кричать, — Георгий встал из-за стола. — Эвелина права. Ты перегибаешь палку. Нельзя заставлять ребенка есть то, от чего ей плохо. И нельзя приходить сюда и командовать.
— Ты… ты против матери пошел? — свекровь прижала руки к груди. — Из-за этой фифы?
— Из-за моей жены и моей дочери, — Георгий подошел к Эвелине и встал рядом. — Собирай свои вещи, мам. Нам всем нужно остыть.
Евдокия Ивановна пошла красными пятнами. Ее главный аргумент — послушный сын — вышел из-под контроля. Она резким движением сгребла тетрадь, сунула ее в сумочку и направилась в прихожую.
— Ноги моей здесь больше не будет! — донеслось оттуда. — Посмотрим, как вы без меня запоете! Сами приползете!
Она ушла, оставив входную дверь приоткрытой. Георгий молча вышел в коридор и запер ее за матерью.
На кухне Влада шмыгала носом, глядя на родителей испуганными глазами.
— Ну всё, малыш, — Эвелина аккуратно вытерла дочери лицо салфеткой. — Пойдем, я переодену тебя. А потом сделаем нормальные макароны с сыром. Будешь?
— Буду, — слабо кивнула Влада.
Георгий посмотрел на испорченный гуляш, решительно взял сковороду с плиты и вывалил остатки стряпни в мусорное ведро.
— Я сам отмою сковородку, — сказал он, включая кран.
Через три недели воскресный обед проходил спокойно. Эвелина дошивала последний заказ, Георгий возился с Владой в гостиной, собирая новый конструктор. На плите булькал куриный бульон. Никто не инспектировал пакеты с продуктами.
Евдокия Ивановна сдержала обещание и на пороге квартиры больше не появлялась. Георгий перевел ей на карту долг ровно в понедельник, добавив сверху тысячу рублей. Мать деньги приняла, но звонить перестала. Она жаловалась соседкам на неблагодарного сына и наглую невестку, выжидая, когда они придут просить помощи.
Они не шли. Дерматиновая тетрадь потеряла свою власть ровно в тот момент, когда они перестали бояться ее открыть.
