Десять лет — это много. Десять зим и десять вёсен. Пётр Иванович считал их по зимам — они здесь, в северной деревне, длинные, тёмные, тягучие, как смола. Каждую зиму он думал: ну вот, ещё одна прошла. Ещё на год ближе.
Сына посадили, когда тому было двадцать два. Глупость, конечно. Подрался, кто-то упал неудачно. Дали восемь. Потом, уже там, добавили ещё — не ужился с порядками. Вышло десять.
Пётр Иванович жил одиноко. Жена померла на третий год Серёжкиной отсидки — сердце. Так и не дождалась. Он остался в их старом доме на краю деревни, у самой реки. Дом большой, рубленый ещё дедом, но ветшал без мужских рук. Пётр Иванович подлатывал, как мог, но годы брали своё.
Работал он на пилораме — там, в райцентре, за пятнадцать километров. Мотался каждый день на стареньком автобусе. Деньги откладывал. Не на себя — на сына.
«Вернётся Серёга, — думал он, перебирая сберегательную книжку в скупом свете лампочки, — надо будет ему жизнь начинать. Дом подправим, машину какую купим. Может, женится…»
Книжка лежала в комоде, под старыми скатертями. Он туда каждый месяц относил часть получки. Иногда по тысяче, иногда по две. За десять лет набежало почти восемьсот тысяч. По деревенским меркам — целое состояние. Он никому не говорил. Даже сестре, которая жила в соседнем селе. Боялся сглазить. Боялся, что украдут. Боялся всего на свете, кроме одного — что сын не вернётся.
Но сын вернулся.
Был ноябрь, сырой и ветреный. Пётр Иванович как раз растапливал печь, когда в дверь постучали. Он открыл — и не узнал. Перед ним стоял мужик лет тридцати с небольшим, худой, с глубокими залысинами и тяжёлым, каким-то придавленным взглядом. И только когда тот сказал: «Здорово, батя», Пётр Иванович охнул и повис у него на плече.
Они сидели на кухне до глубокой ночи. Сергей рассказывал скупо, нехотя. Как сиделось. С кем сиделось. Говорил, что хочет начать всё заново. Что на Севере, в Воркуте, есть знакомые, зовут работать вахтой — деньги хорошие. Только надо добраться и перебиться первое время.
— Я помогу, — горячо говорил Пётр Иванович. — Я, Серёжа, накопил. Для тебя. На первое время хватит.
Сын поднял глаза. Что-то в них мелькнуло — не то радость, не то удивление, не то что-то ещё, чему Пётр Иванович не мог подобрать названия.
— Много? — спросил Сергей спокойно, почти равнодушно.
— Хватит, — уклончиво ответил отец. — Почти восемьсот.
Сергей кивнул. Ничего не сказал.
Три дня они прожили вместе. Пётр Иванович суетился, готовил, доставал из подпола соленья, бегал к соседке за самогоном — отметить возвращение. Сергей больше молчал. Сидел у окна, смотрел на реку. Иногда выходил во двор, стоял подолгу, пинал старые доски, о чём-то думал.
А на четвёртое утро Пётр Иванович проснулся — и почувствовал: что-то не то. Тишина была другая. Пустая.
Он встал, прошёл на кухню. Никого. Вышел в сени — куртки Сергея нет. Вернулся в комнату, открыл комод. Руки дрожали.
Книжки не было.
Он ещё раз перерыл все скатерти, всё бельё. Ничего. Сел на пол, прислонился спиной к комоду и долго сидел так, глядя в одну точку. Мыслей не было — только глухая, тяжёлая пустота внутри, словно из него вынули что-то важное, без чего нельзя дальше.
Потом встал, оделся и пошёл на автобусную остановку. Там ему сказали: был парень, уехал первым рейсом, ещё затемно. В город, по делам.
Пётр Иванович вернулся домой. Постоял на пороге. Потом взял топор и пошёл колоть дрова. Колол долго, до изнеможения, пока руки не перестали дрожать.
А через месяц пришло письмо. Без обратного адреса. В конверте лежала фотография — Сергей на фоне какого-то южного моря, загорелый, в тёмных очках, улыбается. И короткая записка: «Батя, прости. Так надо было. Деньги отработаю. Верну. Не ищи».
Пётр Иванович прочитал. Аккуратно сложил письмо. Сунул в новую книжку — другую, пустую, которую завёл вместо пропавшей. И продолжил жить.
Потому что ждать он умел.
