Дом-интернат стоял на высоком берегу, и в ясную погоду из окон столовой было видно, как внизу блестит вода и медленно, будто нехотя, разворачивается белый теплоход.
Иван Петрович Кузнецов, бывший капитан речного флота, жил здесь уже три года назад. Дочь уже давно уехала в Бразилию и в России не появлялась, внуки звонили раз в полгода, а держать одному большой дом сделалось накладно и бессмысленно. Иван Петрович пустил в дом жильцов, а сам принялся собирать документы, чтобы его определили в дом престарелых. В принципе-то, он был ещё крепок – только левая нога после давнего перелома срослась неудачно, и ходил Иван Петрович с палкой, тяжело припадая на бок, ещё и зрение стало подводить. От всего этого Иван Петрович замкнулся и перестал общаться с людьми, иногда сутками слова не изволил промолвить. Его сосед по комнате Ефим, бывший зубной техник, однажды поспорил с медсестрой Людой на шоколадку, что Кузнецов вообще немой. Спор Ефим проиграл: когда Люда попыталась забрать у Ивана Петровича тарелку с недоеденной кашей, он отчётливо, хоть и негромко, произнёс: «Не трожь, я ещё доем».
Так и жил: утром читал газету – другой литературы не признавал, а вечерами смотрел в окно на реку, которая виднелись за домами. С соседями не ссорился, но и не дружил. На вопросы отвечал коротко, глядя в сторону.
– Иван Петрович, вы на ужин идёте?
– Иду.
– А погода-то какая, а?
– Погода как погода.
И уходил, стуча палкой по линолеуму.
Всё изменилось в середине сентября, когда на территорию интерната пришла собака.
Она была красивая – таких в их городке отродясь не водилось. Пушистая, серо-белая, с голубыми глазами навыкате, которые смотрели на мир с каким-то недоумённым восторгом. Порода – хаски, это медсестра Люда сразу определила, она на собаках помешенная была. Незнакомка была худая, грязная, с репьями в колтунах шерсти, но в дорогом красном ошейнике.
– Ох ты, батюшки! – всплеснула руками Люда, когда собака впервые возникла на пороге и села, склонив голову набок, как вежливая просительница. – Ты чья же такая? Заблудилась, что ли?
Собака ничего не ответила, но взгляд её ясно говорил: она ждёт еды.
Ей вынесли остатки вчерашней гречки с подливой. Собака съела, облизнулась и ушла. Но на следующий день явилась снова. И послезавтра тоже.
– Прикормили, – вздыхал завхоз Сергеич. – Теперь не отвадишь. А она, может, бешеная.
– Сам ты бешеный, – отвечала Люда. – Глаза у неё умные. И ошейника вон какой, домашняя она. Надо хозяев искать.
Но как искать? Собака близко не подпускала. Только однажды, когда Иван Петрович вышел посидеть на лавочке, она вдруг подошла, обнюхала его палку, чихнула и легла рядом, положив морду на лапы.
– Ишь ты, – только и сказал Иван Петрович.
А потом добавил, ни к кому не обращаясь:
– Муха.
Собака подняла голову и посмотрела прямо на него.
– Мухой будешь, – повторил он. – Потому что глаза как две мухи. И бестолковая.
Так её и стали звать.
Дней через десять Муха уже позволяла Ивану Петровичу чесать себя за ухом. Ещё через неделю – шла рядом с ним, смешно подстраиваясь под его неровный шаг: два шажка – остановка, два шажка – остановка. Со стороны казалось, что хромают оба.
– Иван Петрович, вы бы её на поводок, что ли, взяли, – сказала как-то Люда. – Убежит ведь.
– Не убежит, – ответил он.
– Почему это?
– Потому что дура.
Люда хотела обидеться за собаку, но потом поняла, что «дура» было сказано с такой нежностью, с какой говорят «ненаглядна моя» или «солнышко».
И действительно, не убегала. Сидела у ног, пока он читал свою газету, и слушала, как он изредка комментировал прочитанное:
– Вот, понимаешь, Муха, я же когда-то капитаном ходил. Хорошее время было, не то, что теперь.
Муха зевала, но слушала.
А потом она пропала.
Иван Петрович вышел утром на крыльцо – нет Мухи. Подождал, покричал негромко: «Муха, Муха» – не идёт. Обошёл территорию, заглянул за мусорные баки, под липу – ничего. Палка стучала быстрее обычного.
– Да не переживайте вы, Иван Петрович, – успокаивала Люда. – Нагуляется и придёт. Она же бродячая всё-таки.
– Не бродячая она, – вдруг резко сказал он. – У неё ошейник.
– Ну так, может, к хозяевам вернулась.
Иван Петрович ничего не ответил, но лицо у него сделалось такое, будто ему сообщили о задержке единственного рейса до дома.
Он ушёл к себе и до обеда не выходил. А в обед появился в столовой – неожиданно чистый, причёсанный, в рубашке, которую Люда видела на нём только раз.
– Людмила, – сказал он, и это было так непривычно официально, что она даже села. – У вас машина есть?
– Ну… есть. А что?
– Поехали.
– Куда?
– Искать.
– Кого?!
– Муху.
– Да как мы её найдём-то?!
– Сердце подскажет.
Ехали долго. Машина у Люды была старенькая, на кочках подпрыгивала так, что Иван Петрович несколько раз стукался головой о потолок.
– Осторожнее, – бурчал он. – Ты как по фарватеру идёшь? Зигзагами.
– Я как умею, – огрызалась Люда. – Дороги тут – не Волга ваша.
– Волга, между прочим, тоже с сюрпризами бывает. Мель на мели. Ты просто не умеешь карту читать.
– Я по навигатору!
– Навигатор у неё… Раньше без навигаторов ходили, и ничего. По звёздам.
– Так сейчас день, вообще-то.
– Днём по солнцу.
Люда фыркнула, но улыбнулась. С Иваном Петровичем случилась явная перемена: он говорил. Много, сварливо, с неожиданными морскими словечками – но говорил. И глаза у него были не пустые, как обычно, а живые, тревожные, цепкие.
Они проехали через весь город, потом через какой-то безлюдный посёлок, потом мимо заброшенной пристани, и тут Иван Петрович вдруг подался вперёд:
– Стой.
– Где? Здесь? Тут поле одно. Или Муху увидели?
– Прошу тебя, тормози.
Люда остановила машину. Иван Петрович выбрался, опираясь на палку, и долго стоял, глядя на Волгу. Внизу, под обрывом, блестела вода. Над головой кричали чайки. Ветер трепал седые волосы.
– Бывали тут раньше? – спросила Люда.
– Бывал, – тихо сказал он. – Мы с Надей сюда ходили. Она любила смотреть, как пароходы разворачиваются. Я с капитанского мостика ей рукой махал, а она с этого обрыва платком отвечала. У неё белый был, с красной каймой.
Он замолчал. Люда не знала, кто такая Надя, но на всякий случай тоже замолчала.
А потом из кустов вышла Муха.
Она была вся в репьях, грязная, довольная – и абсолютно счастливая. Увидела Ивана Петровича и завиляла хвостом так, что задние лапы заходили ходуном.
– Явилась, – сказал он. – Дура мохнатая.
И заплакал.
Обратно ехали молча. Муха спала на заднем сиденье, положив голову на свёрнутую куртку. Люда изредка поглядывала в зеркало заднего вида.
– Иван Петрович, – сказала она наконец, – а Надя – это кто?
– Жена моя, – ответил он, глядя в окно. – Пятьдесят два года вместе. Не стало её шесть лет назад, а я всё не мог сюда приехать. Ноги не шли. А эта, – он кивнул в сторону заднего сиденья, – привела. Чужая собака, неизвестно откуда.
– Может, она не чужая, – осторожно сказала Люда. – Может, Надя вам её послала.
Иван Петрович повернулся и долго смотрел на неё, прищурившись.
– Ты, Людмила, в Бога-то веришь?
– Ну… скорее верю.
– Я всю жизнь не верил. А теперь вот думаю: может, есть кто-то. И присматривает. И шлёт дурацких собак, чтобы старики не оставались одни.
И он вдруг улыбнулся – смущённо, кривовато, но совершенно по-настоящему.
С тех пор в доме-интернете появилась традиция: каждый вторник, если не было дождя, Люда загружала в машину Ивана Петровича, Муху и иногда ещё кого-нибудь из желающих — например, Веру Ильиничну, которая никогда не выезжала дальше поликлиники, но однажды попросилась «на реку подышать», или Ефима, который заявил, что ему нужны новые впечатления. Они ехали на тот самый обрыв. Иван Петрович садился на раскладной стульчик, который теперь всегда был в багажнике, и рассказывал. Про фарватер и мели, про то, как сажал теплоход на песок под Ярославлем и весь экипаж три часа толкал его шестами, про то, как встречал рассветы на капитанском мостике и как однажды в рубку залетела чайка и нагадила прямо на карту.
– А вы что? – спрашивал Ефим, который любил подробности.
– А что я? Примета хорошая.
И все смеялись. Муха сидела у ног Ивана Петровича и смотрела на Волгу голубыми глазами, в которых отражалось небо. Иногда она поднимала морду и тихо, почти беззвучно подвывала – не тревожно, а музыкально, будто подпевала речному ветру.
– Чего это она? – спрашивала Вера Ильинична.
– Вспоминает, – отвечал Иван Петрович. – У всех есть что вспомнить. Даже у дурацкой собаки.
И гладил её по голове – бережно, как когда-то, наверное, гладил жену по мягким льняным волосам. С Волги дул ветер. Чайки кричали. Теплоход внизу давал протяжный гудок, и Муха снова начинала тихонько подвывать, а Иван Петрович кивал ей, как старой знакомой:
– Вот-вот. Я тоже так думаю.
