— Ваша доля — пятнадцать тысяч, — Зоя Леонидовна положила на кухонный стол сложенный вчетверо лист плотной бумаги. — До пятнадцатого числа переведите. Я всё посчитала, чтобы потом никто не говорил, что мать тянет с вас деньги непонятно на что.
Она пришла без звонка, как приходила всегда. К сыну, по её убеждению, предупреждать было незачем, а к невестке тем более. Было первое воскресенье декабря, половина одиннадцатого утра, и Виталий, только что вернувшийся из магазина, даже куртку снять не успел.
Лариса развернула лист. Сверху крупными синими буквами было выведено: «Новогодний утренник. ДК моторного завода. 1981 год». Ниже шёл список ролей, а в самом конце значилось: «Зайчик — Виталик, 7 лет».
— Не туда смотришь, — свекровь перевернула лист другой стороной. — У меня этих афиш полная антресоль, на обороте писать удобно. Бумага хорошая, не то что нынешняя.
На обороте тем же плакатным почерком, каким Зоя Леонидовна когда-то писала объявления для всего заводского Дома культуры, был по линейке расчерчен новогодний бюджет.
— Стол — двадцать шесть тысяч, — начала она читать вслух, хотя написано было крупно и все прекрасно видели. — Это на девять человек, я по магазинам прошлась и цены выписала. Подарки внукам — десять. Призы на конкурсы — пять. Хлопушки, бенгальские огни и гирлянда — две пятьсот. Химчистка костюма Деда Мороза — полторы. Итого сорок пять. Делим на три семьи: Гена с Любой, Инна с Костей и вы. Девятнадцатого Гена обещал свозить меня в «Ленту», пока там народ не повалил, так что не тяните.
Виталий заглянул жене через плечо.
— Мам, а твоя доля где?
— А я вкладываю квартиру, посуду и нервы. Или ты думаешь, девять человек принять — это раз плюнуть? Кто сценарий пишет? Кто конкурсы придумывает? Я в этом году такую программу сочинила, что Гена от смеха под стол съедет.
Лариса сложила лист по старым сгибам. За двадцать лет в ломбарде она привыкла сначала дослушивать человека до конца. Клиенты, которые с порога доказывали, что их цепочка стоит вдвое дороже, обычно выдыхались минуты через три, и разговаривать с ними после этого было гораздо проще.
— Зоя Леонидовна, мы в этом году встречаем Новый год дома, — сказала она, когда свекровь остановилась перевести дух. — Я вас ещё в ноябре предупреждала.
— Мало ли кто меня предупреждал. От сына я ничего такого не слышала.
— Мам, ну я же тебе тоже объяснял.
— Ты ответил «посмотрим». Вот и посмотрели. Всё как всегда: Лариса к обеду, салаты на ней, ты к девяти, костюм я сама из химчистки заберу.
— Мы не придём, — повторила Лариса. — Мама в этом году одна остаётся. Шура, соседка её, насовсем уехала к дочери в Вологду. Больше у мамы рядом никого нет, и одну я её на Новый год не оставлю.
— Так бери её с собой. Раскладушка у меня есть.
— Маме семьдесят семь. Ей до вас через весь город ехать, а в два часа ночи обратно. И конкурсы ей ни к чему, она в одиннадцать спать ложится.
Зоя Леонидовна забрала у неё лист и положила снова, теперь уже перед сыном.
— Ну, раз так. Не придёте — ваше дело. А скинуться обязаны.
— За что? — Лариса даже не сразу поняла, что это всерьёз.
— Праздник семейный, а вы семья. Или вы теперь отдельно? Я на три семьи считала. Продукты под заказ записаны, внукам подарки выбраны. Мне что теперь, у Гены с Инной по двадцать две с половиной просить? Они тоже не миллионеры.
— Можно ведь стол поменьше сделать. Нас двоих не будет, значит, и съедят меньше.
— Ты меня ещё поучи столы накрывать. Я банкеты на двести человек проводила, когда ты в первый класс ходила.
Она поднялась, в прихожей застегнула пальто и обернулась уже от двери.
— Деньги на карту. Номер Виталик знает.
Когда за ней закрылась дверь, Виталий взял со стола лист, перевернул его и долго разглядывал строчку про зайчика.
— Ларис, давай переведём, лишь бы без скандала.
— Пятнадцать тысяч, Виталя, — Лариса села напротив. — Это треть моей зарплаты. За стол, за который мы не сядем, за конкурсы, в которых нас не будет, и за химчистку, которую ты сам в январе оплатил. Костюм у нас в шкафу висит, в пакете с биркой.
— Мама, наверное, забыла.
— Может быть. Только полторы тысячи в список всё равно вписала.
— Ну ты же её знаешь. Не переведём — она до весны трубку брать не будет. А Инке станет рассказывать, что это ты меня против неё настроила. Я это всё уже проходил, и не один раз.
— А я, по-твоему, ничего такого не проходила?
— Это откуп, Ларис. Заплатили и спокойно сидим дома. Честно тебе скажу, за пятнадцать тысяч я готов купить себе один тихий Новый год.
— Ты не тихий Новый год покупаешь. Ты покупаешь разрешение не приходить к собственной матери. Тебе самому от этого не странно?
Виталий не ответил. Лариса подождала и заговорила снова, уже спокойнее.
— Знаешь, откуда я каждый год маму с Новым годом поздравляю? Из ванной у твоей мамы. Потому что в комнате куранты, Гена считает удары громче телевизора, Костя хлопушки взрывает, а маму мне не слышно. Я сажусь на край ванны и кричу в трубку: «Мам, ты как там?» А она мне: «Да хорошо всё, мы с Шурой телевизор смотрим». Двадцать шесть раз так было. А в этом году Шуры нет.
— Маме моей семьдесят шесть, Ларис. Этот праздник ей важнее, чем нам с тобой. Она весь год его ждёт, сценарий пишет, призы выбирает. ДК закрыли, когда ей было сорок пять, и с тех пор вся её публика — это мы.
— Да пусть празднует, я ей слова против не сказала. Сколько раз я у неё с обеда на кухне стояла и салаты на девятерых резала, пока вы с Геной гирлянду распутывали. Я одного не понимаю: почему её праздник должна оплачивать я, если меня на нём не будет?
— А Деда Мороза кто будет играть? Алиска ведь ждёт.
— Костя сыграет. Алисе семь лет, ей главное, чтобы борода была и мешок большой.
— Он же двух слов связать не может, когда на него смотрят, — Виталий даже усмехнулся.
— Вот и научится. Ты тоже не родился Дедом Морозом.
Виталий помолчал, потом сказал уже тише:
— Не ты платить будешь, а я. Со своей карты переведу, и всё.
— У нас один кошелёк, Виталя. Не делай вид, что у тебя отдельный. Ты с него в ноябре маме холодильник купил, и я тебе слова не сказала, потому что старый у неё гудел, как трактор, и под ним каждое утро была лужа. Это было нужно. А сейчас что нужно? Чтобы я заплатила за то, что меня нет?
Он встал и убрал лист в ящик кухонного стола, туда, где лежали квитанции за свет.
— Я подумаю, ладно?
«Я подумаю» у Виталия означало, что он будет тянуть до последнего и надеяться, что всё как-нибудь решится без него. С матерью он всю жизнь поступал именно так: соглашался по телефону, а потом молча делал по-своему или не делал вообще. Лариса это давно выучила и в тот вечер спорить больше не стала.
К маме Лариса поехала в субботу после смены. Антонина Ефимовна открыла дверь и сразу ушла обратно в комнату, сказав через плечо, что котлеты на плите. Там шёл хоккей. «Локомотив» проигрывал одну шайбу, а мама болела за ярославскую команду ещё с тех времён, когда та называлась «Торпедо», и пропускать концовку не собиралась.
Лариса положила себе котлету, села рядом на диван и досмотрела с мамой последние пять минут. Отыграться «Локомотив» так и не успел.
— Опять судья, — сказала Антонина Ефимовна без особой злости. — Ладно, в четверг дома играют, там своё возьмут.
— Мам, ты на Новый год к нам приедешь?
— А вы разве не к Зое?
— Не к Зое. Дома будем, втроём с тобой. Денис всё равно у своей Кати в Питере, её родители их к себе позвали.
Антонина Ефимовна выключила звук.
— Из-за меня, что ли?
— Потому что я так решила.
— Не дури, Лариса. Раз у вас так заведено, езжай к ней. Я посижу, не впервой. Шура обещала в двенадцать из Вологды позвонить.
— Мам, я тебя не про Шуру спрашиваю. Ты сама хочешь к нам?
Мама долго смотрела на экран, где хоккеисты без звука уезжали в раздевалку.
— Да хочу я, — сказала она наконец. — Только чтоб из-за меня не ругались. Зоя мне потом это припомнит, а я ей ничего плохого не делала. Я у неё за всю жизнь два раза была, на вашей свадьбе да на Денискиных проводах в армию.
Лариса рассказала про афишу и про пятнадцать тысяч. Мама слушала не перебивая, а потом спросила то, что спросил бы на её месте любой нормальный человек:
— А платить-то за что, если вы не едете?
— Говорит, праздник семейный, а мы семья.
— У нас в порту на Новый год тоже скидывались. Кто в ночь на смене стоял, с того не брали. Наоборот, ему кулёк с конфетами наверх, на кран, на верёвке поднимали. Я раз пять так Новый год встречала, и никто ни разу не сказал, что я им должна.
— Виталя говорит, лучше заплатить, чтобы без скандала.
— Ну, может, и лучше, — мама подумала. — Только он тогда каждый год платить будет. Один раз заплатишь за то, что тебя нет, на другой год уже и спрашивать не станут, просто сумму скажут.
— Вот и я так думаю.
— А Зою мне всё равно жалко, — вдруг сказала Антонина Ефимовна. — Она же без своего клуба как я без крана. Я первый год на пенсии по ночам просыпалась, мне казалось, что смену проспала.
— Пусть празднует, мам. Я не против праздника. Я против того, чтобы мне за него счёт выставляли.
— Это правильно.
— Детям Инкиным я подарки сама куплю, — добавила Лариса. — Они-то ни при чём. Только не знаю что. Тимуру десять, Алисе семь.
— Парню клюшку, — тут же ответила мама. — Настоящую, а не из магазина игрушек. В десять лет самое время, пусть в секцию ведут, пока не поздно.
— А если у них на секцию денег нет?
— Тогда пусть во дворе гоняет. Клюшка от этого хуже не станет. А девочке сама выбирай, ты в этом лучше понимаешь.
Вечером Лариса нашла на маркетплейсе юниорскую клюшку за четыре двести и детский микроскоп со стёклышками и пинцетом за три девятьсот. Вышло восемь тысяч сто, почти вдвое меньше свекровиной «доли», зато Лариса точно знала, за что платит.
Зоя Леонидовна звонила сыну каждый вечер. Виталий уходил с телефоном в коридор, говорил «да, мам», «помню, мам», «на днях, мам» и возвращался на кухню с таким видом, будто разгрузил вагон. Пятнадцатое число прошло, денег так никто и не перевёл.
В среду свекровь позвонила Ларисе на работу. Лариса как раз взвешивала серьги, которые принесла женщина примерно её лет.
— Лариса, я не понимаю, что происходит, — без приветствия начала Зоя Леонидовна. — Виталик мне неделю твердит «на днях». Это ты ему запретила?
— Зоя Леонидовна, у меня клиент.
— А у меня закупки. В субботу Гена меня в «Ленту» везёт, я на ваши деньги рассчитывала.
— Мы вам с самого начала сказали, что не придём.
— Не придёте — ваше дело, это я уже слышала. Но стол-то на девятерых заказан, понимаешь? И что теперь, мать из пенсии докладывать должна? У меня пенсия двадцать семь тысяч. Я тебе не жалуюсь, я объясняю.
— Тогда, может быть, пересчитать на тех, кто придёт?
— Ты меня считать не учи. Я тебя как родного человека прошу: не настраивай мужа против матери. Он у меня всегда был покладистый.
— Я вам вечером перезвоню.
— Мне не вечером надо, мне в субботу надо.
Свекровь отключилась. Женщина с серьгами понимающе вздохнула и подвинула к Ларисе паспорт.
— Свекровь? Её даже отсюда слышно было. У меня точно такая же, только ещё и в соседнем подъезде живёт. Я к ней на Новый год не хожу, так она первого числа приносит мне кастрюлю с остатками и говорит, что я неблагодарная.
Вечером Лариса пересказала разговор мужу.
— Мама сказала, что я тебя против неё настраиваю. И что ты у неё всегда был покладистый.
— Ну, это правда, — Виталий невесело усмехнулся. — Я в первом классе один раз заявил, что не хочу быть зайчиком, хочу медведем. Мама со мной неделю разговаривала только через бабушку. «Передай Виталию, что ужин на столе». А на утреннике я всё равно был зайчиком.
— И ты с тех пор решил, что проще сразу соглашаться.
— Проще, Ларис. Ты даже не представляешь, насколько проще.
Он помолчал и предложил уже другим, деловым тоном:
— Слушай, а давай половину переведём. Семь с половиной. Вроде и не отказали, и не всё отдали. Мама успокоится, ты тоже.
— А половина за что? За половину стола, за который мы не сядем?
— Ну хотя бы за подарки детям.
— Детям я уже купила. Клюшку Тимуру и микроскоп Алисе. Сама передам, от нас.
— Когда ты успела?
— В субботу, мама посоветовала.
— Ну вот, — Виталий развёл руками. — Вы с тёщей уже всё решили, а я один хожу и всем обещаю.
— Так ты не обещай. Скажи маме как есть.
— В выходные съезжу и скажу.
В субботу он действительно собирался, но в восемь утра позвонили с работы: в доме на Тутаевском шоссе встал лифт с людьми, а следом второй, в соседнем подъезде. Домой Виталий вернулся к ночи. К этому времени Зоя Леонидовна уже съездила с Геной в «Ленту».
В воскресенье утром позвонил Костя, спросил, дома ли кто-нибудь, и через час уже стоял у них в прихожей в рабочей куртке с логотипом склада, где он водил погрузчик.
— Я за костюмом. Тёща сказала, он у вас.
Лариса достала из шкафа пакет из химчистки. Бирка с январской датой так и висела на вешалке.
— Мне в этом году Дедом Морозом быть, — Костя принял пакет обеими руками, бережно, как торт. — Раз Виталь не едет. Я-то не против. Только Алиска меня по голосу узнает, она у нас всё замечает.
— Говори пониже и помедленнее, — посоветовал Виталий. — И не торопись подарки раздавать. Дети любят, когда Дед Мороз подольше в мешке роется и делает вид, что забыл, кому что. И варежки не снимай, у тебя часы приметные, она их сразу узнает.
— Понял. Зато нам скидку дали, — сказал Костя без всякой задней мысли. — Мы пятёрку сдаём, а не пятнадцать. Тёща говорит, раз я за Деда Мороза, так будет честно. А вы всё равно скинетесь, вам на что тратиться, вы без мелких.
Виталий так и остался стоять в дверях комнаты.
— Это мама тебе так сказала?
— Ну да. Ещё сказала, у нас ипотека и двое детей, а Виталий на своих лифтах не обеднеет.
Костя посмотрел на одного, потом на другую и, кажется, только теперь сообразил, что сказал лишнее.
— А что, нельзя было говорить? Мне Инка ничего такого не объясняла, она в эти дела не лезет.
— Можно, Костя. Хорошо, что сказал, — Лариса ушла в комнату и вернулась с длинной коробкой и свёртком. — Подожди, вот ещё детям. Клюшка Тимуру, микроскоп Алисе. Положи в мешок, пусть будет от Деда Мороза.
— Так тёща им уже купила.
— Значит, будет по два подарка. Ещё ни один ребёнок от двух подарков не расстроился.
Костя повертел коробку с клюшкой и вдруг замялся.
— Тимур эту клюшку с лета просит. Мы всё никак, то платёж по ипотеке, то ему куртка. Спасибо, Ларис. И это, Виталь, ты не думай, я не знал, что так выходит. Я считал, вы сами предложили.
— Да я на тебя и не обижаюсь, Костя. Иди, тебе ещё бороду примерять.
Когда за ним закрылась дверь, Виталий прошёл на кухню, достал из ящика афишу и развернул её той стороной, где был утренник.
— Ты посчитай, сколько я у неё на ёлках отработал. В семь лет зайчик. Потом снеговик, потом медвежонок, которого я два года выпрашивал. Потом вымахал, и меня перевели в ведущие. ДК закрыли, мама перенесла всё домой, и с тех пор, как Денис родился, я Дед Мороз. Я ни разу в жизни Новый год просто так не встречал, Ларис. Всегда в программе.
— Я помню, Виталя. Я рядом с тобой Снегурочкой стояла, в парике из ДК, пропахшем нафталином.
— И я за это ещё и платить должен. Даже не за себя, а за Инку.
Он вынул телефон, положил его на стол и включил громкую связь.
— Мам, привет. Костя у нас был, костюм забрал.
— Вот и хорошо. А деньги когда? Пятнадцатое давно прошло. Я вчера с Геной в «Ленту» съездила, всё на свою карту взяла, теперь до пенсии на нуле сижу.
— Мам, мы не будем переводить.
— Это кто придумал, ты или она?
— Это моё решение. Костя сказал, что они пять тысяч сдают, а не пятнадцать. Почему ты мне сама не сказала?
Зоя Леонидовна помолчала.
— А что тут говорить? У Инны ипотека и двое детей. Костя Деда Мороза играет, это тоже вклад. Гена с Любой меня по магазинам возят. А вы чем вкладываетесь? Ни трудом, ни присутствием. Остаются деньги.
— Зоя Леонидовна, это Лариса. Я здесь, я всё слышу.
— Да я и не сомневалась. Сколько лет ты у меня за столом сидела и не считала, кто сколько съел. А как маму свою пожалела, так сразу считать начала.
— Я каждый год сдавала, как все, и ещё с обеда у вас на кухне стояла. В этом году меня за столом не будет, поэтому и денег не будет. Детям мы подарки уже передали через Костю, от себя. А стол и конкурсы пусть оплачивают те, кто за столом сидит. У меня на работе за пустую квитанцию денег не берут.
— Ты мне тут ломбард не устраивай. Я мать. Я уже всё купила, на свои.
— Мам, — Виталий наклонился к телефону. — Я тебе в ноябре холодильник купил и слова не сказал. Если тебе до пенсии не хватает, так и скажи. Дам, без всяких долей. Только скажи прямо, что не хватает, а не что мы обязаны.
Зоя Леонидовна долго не отвечала. Лариса даже взглянула на экран, не сбросился ли звонок.
— Не надо мне так, — отозвалась свекровь. — Мне не деньги нужны были. Мне надо было, чтобы вы пришли. Гена уже спрашивает, где Виталик. Люба спрашивает. Что я им скажу? Что меня сын на тёщу променял?
— Скажи, что сын один Новый год из пятидесяти двух решил встретить дома. Мам, я с семи лет у тебя в программе. Можно мне один раз побыть просто зрителем, хотя бы у себя на кухне? А второго числа мы к тебе приедем. С подарками. И Ларисину маму возьмём, если позовёшь.
— Посмотрим, Виталик, — сказала Зоя Леонидовна. — Мне ещё призы упаковывать, некогда мне с вами.
В трубке пошли гудки. Виталий сложил афишу и убрал её обратно в ящик, к квитанциям за свет.
Тридцать первого Виталий привёз тёщу к шести вечера. Антонина Ефимовна первым делом спросила, нельзя ли у них в телевизоре найти вчерашний матч. Вчера она его не досмотрела: позвонила Шура из Вологды, долго рассказывала про внуков, и перебивать её мама постеснялась.
Виталий нашёл запись минуты за две. Он сел рядом с тёщей, и скоро они уже вдвоём ругали судью так, будто знали его лично.
Лариса накрыла стол на троих за час. Впервые за много лет она не стояла с обеда у чужой плиты и не резала салаты на девятерых, прислушиваясь, не позовёт ли свекровь репетировать конкурсы.
За столом Антонина Ефимовна долго молчала, а потом спросила зятя прямо, как спрашивала всегда:
— Мать-то сильно на тебя сердится?
— Сказала «посмотрим». У мамы это хуже, чем если бы кричала.
— Ничего. Второго съездите к ней, раз обещали. Позовёт меня, так и я с вами поеду. Не позовёт, тоже не обижусь.
— Ты серьёзно, мам? Там же конкурсы, шарики, загадки. Гена всегда первым всё отгадывает.
— Пусть Гена и отгадывает. Я посижу, чаю попью, скажу, что стол хороший. Мне не трудно, а ей приятно будет.
Около девяти Виталий по привычке взглянул на часы и вдруг рассмеялся.
— Ты чего смеёшься? — спросила Лариса.
— Да в это время я обычно у мамы в ванной бороду клеил. Сидел на краю ванны с зеркальцем, а мама стучала в дверь и говорила, что гости заждались.
— Ну и сиди теперь без бороды, — сказала Антонина Ефимовна. — Передай-ка мне хлеб.
В половине десятого у Виталия зазвонил телефон. На экране появился Костя в красной шубе, борода у него съехала набок. Звонил он в варежках, и по кнопке, судя по всему, попал не с первого раза.
— Виталь, выручай. Как мешок завязать, чтобы не развязывался? Клюшка торчит, Тимур уже два раза в коридор выглядывал.
— Клюшку из мешка вынь и бери в руку, — Виталий даже привстал с дивана. — Скажешь, что это посох запасной, а потом как будто вспомнишь, что он для Тимура. Дети такое любят.
— А, понял. А настоящий посох тогда куда?
— Маме отдай, она разберётся.
Где-то за Костей раздался голос Зои Леонидовны:
— Костя, ну где ты там? Дед Мороз стучит посохом три раза, а не звонит в звонок. И бороду поправь, ухо видно.
— Иду, Зоя Леонидовна, — Костя оглянулся, потом снова повернулся к экрану и сказал шёпотом: — Виталь, она тебе привет передавала. Ну то есть не передавала, но я передаю.
Экран дёрнулся, и звонок оборвался. Виталий ещё немного посидел с телефоном, потом отложил его и вернулся к хоккею.
— Это кто был? — спросила Антонина Ефимовна, не отрываясь от третьего периода.
— Дед Мороз, мам. Консультировался.
— Ну пусть работает. Садись, наши сейчас в большинстве играть будут.
Без пяти двенадцать Лариса переключила на куранты, и мама даже не возразила. Едва отбили двенадцать, у Антонины Ефимовны зазвонил телефон.
— Шура, с Новым годом, — сказала она и по старой привычке прикрыла второе ухо ладонью, хотя в комнате было тихо. — Не кричи, я тебя хорошо слышу. Я у дочки, за столом сижу. Да, и зять тут. Мы с ним «Локомотив» смотрели, проиграли опять.
