Таня и не подозревала, что у матери столько знакомых. А они все шли и шли к калитке – чужие, незнакомые ей люди, которых она видела впервые.
Она приехала первым автобусом из Твери. Тащилась три с лишним часа и вышла вместе с другими пассажирами у зубцовской автостанции. Дальше шла пешком долго, на Заречную сторону, где стоял материн дом у колонки на углу. Дом, крашенный когда-то в зеленый, с крыльцом в две ступеньки и покосившимся палисадником. В нем прошло ее детство.
И вот на этих двух ступеньках, во дворе, вдоль забора стояли люди. Старухи в платках, мужики в кепках у калитки. Женщины помоложе, с постными лицами, расступались перед Татьяной и смотрели на нее с молчаливым укором.
– Танечка, – окликнула ее полная соседка из дома напротив Алла. – Приехала. А Кирюша где?
– Едет, – откликнулась Таня. – На своей машине. К обеду будет.
Она держала сумку обеими руками, прижав к животу. Мать она видела последний раз на Пасху. Привезла тогда кулич из городской пекарни и коробку конфет. Посидела час и уехала, потому что очень торопилась на автобус последний. Мать стояла тогда у калитки и махала рукой, пока автобус не завернул за угол. Таня коротко махнула в ответ из окна и тут же полезла в телефон.
Так и жили они последние несколько лет.
Мать всегда была человеком закрытым. О себе не рассказывала никогда, а если и дотошно расспрашивали – отвечала скупо, неохотно. И сразу переводила разговор на детей, цены в магазине у автостанции или погоду.
Отработала она всю жизнь контролером на заводе, браковала детали и душу свою ни перед кем не открывала.
Таня и Кирилл выросли и разъехались. Мать вроде их выбор приняла: обратно не звала и никогда не капризничала по телефону. Позвонят ей сын или дочь, скажет, что все у нее хорошо. И попросит не мотаться туда-сюда, потому что дорога дорогая.
Таня тоже так думала: и правда, чего ездить. Мать вроде бы здорова, ни на что не жалуется. Зачем тогда деньги и время на нее тратить?
Теперь мать провожали в последний путь, а дочь стояла среди чужих людей и не понимала, как себя вести.
– Она ведь и не болела почти, – говорила Алла, ведя Татьяну в дом. – Слегла в три дня. Сердце… Мы уж и не поверили сперва. Кто угодно, только не Рая.
***
В доме было чисто прибрано. На столе уже расставили посуду, кто-то резал хлеб. Таня села на табурет у стены и не знала, куда руки деть. Хозяйничают в материнском доме совершенно чужие люди.
– Ты, Тань, поешь, – сунула ей кто-то тарелку. – С дороги-то… Умаялась, небось.
Таня вежливо отказалась.
– Спасибо, не хочу.
За стеной, в маленькой комнате, где лежала мать, было тесно. Таня туда пока не шла. Боялась…
К ней подсела старух в черном ажурном платочке. Взяла ее за руку.
– Хорошая была у тебя мать, – вздохнула она. – Царство небесное… Мы уж теперь без нее пропадем. Особенно Марковна.
– Кто? – не поняла Таня. – Какая Марковна?
– Марковна Василиса. Ты не знаешь разве? – старуха глянула удивленно. – Через три дома которая живет. Ей же мать твоя воду носила да хлеб. Каждый божий день таскала.
Таня резко к ней развернулась.
– Погодите… Какую воду?
– Обыкновенную, с колонки. У Василисы ноги-то не ходят, она сколько уж лет не встает. Одна как перст. Вот Рая ей воду и носила. Утром и вечером, каждый божий день по два ведра. И хлеб из магазина.
– Мама? – переспросила Таня. – Моя мама носила кому-то воду?
Старуха посмотрела на нее.
– А ты и не знала, – вполголоса проговорила она. – Вон оно как…
Таня открыла рот и не нашлась что сказать. В голове картинка не складывалась. Да быть этого не может. Мать, которая на все вопросы отвечала «у меня все хорошо», двадцать лет таскала чужому человеку воду с колонки.
По гололеду и по жаре, утром и вечером. И ни разу об этом не сказала.
Таня встала и вышла на крыльцо, чтобы отдышаться. И вот тут, на двух ступеньках, увидела то, чего утром не заметила. У самого крыльца, в углу, где стена сходилась с перилами, стояли два ведра. Старые, оцинкованные, с погнутыми дужками, вытертые до блеска там, где за них берутся рукой. Пустые.
Она смотрела на них и не могла отвести взгляд.
К обеду приехал Кирилл. Загнал машину боком к забору, вылез, хмурый, прихрамывая на правую ногу – застудил еще на вахте. Обнял сестру коротко, ткнулся щекой в щеку.
– Народу-то, – сказал он, оглядывая двор. – Откуда столько?
– Кирилл, – Таня взяла его за рукав и отвела к машине. – Ты знал, что мама носила воду соседке? Инвалидке. Двадцать лет.
Он посмотрел на нее.
– Какую воду? Ты чего?
– Через три дома Василиса живет. У нее ноги отнялись. Мама ей воду с колонки таскала. И хлеб. Каждый день. Вся улица знает, одни мы с тобой не знали.
Кирилл нахмурился сильнее, полез было за сигаретами, но передумал. Отвернулся, стал смотреть на реку, где садилось стылое осеннее солнце.
– Врут, наверное, – буркнул он глухо. – Присочиняют. На людях всегда наговорят.
Но врать было некому и незачем. Соседи подходили один за другим, и каждый добавлял свое. И картина складывалась, как складывают из лоскутов одеяло, – по кусочку.
Дед Сергей, худой и седой, тоже прихрамывающий, оперся о палку и повернулся к Кириллу.
– Я твоей матери в гололед пособлял. Вниз-то к Василисе спуск ледяной, она раз навернулась с ведрами, бок себе отбила. Так я потом той зимой помогал ей ведра таскать, а по весне она опять сама, за свое. Двадцать лет, паря. Каждый божий день вода у Марковны была, в дождь, в снег, хоть ты тресни. Я говорил: Рая, брось, проживет твоя Василиса и без тебя. А она мне: пока я хожу, она пить будет.
Кирилл слушал, глядя себе под ноги. Желваки у него ходили. Он всегда прятал вину за злостью, и Таня видела, как ему сейчас непросто.
– Что ж она молчала-то, – выговорил он наконец. – Хоть бы слово сказала. Мы бы ей колонку во двор провели. Или воду покупную возили. Мы же не звери.
– А зачем ей было говорить, – пожал плечами дед. – Она не для разговору носила.
Таня отошла к забору и отвернулась. Внутри поднималось что-то, чему она не могла подобрать названия.
Не то стыд, не то запоздалая, никому уже не нужная нежность. Двадцать лет она приезжала на Пасху с куличом и уезжала через час. Двадцать лет мать махала ей от калитки и молчала. А между этими приездами вставала затемно и брала два ведра.
Шла вниз, к воде, для чужой женщины, у которой не ходили ноги.
И ни разу не обмолвилась. Даже похвастаться не захотела. Стемнело рано, по-осеннему. И Таня уже поняла главное: мать прожила рядом с ними целую жизнь, о которой они не имели понятия. Настоящую и нелегкую. А им доставалась только обертка – «у меня все хорошо, не езди, дорога дорогая».
А потом во дворе началось движение.
– Везут, везут, – зашелестело в толпе. – Марковну везут.
Люди расступились. По разбитой дорожке, по доскам, что кто-то наскоро бросил через грязь, мужики катили инвалидное кресло. В кресле сидела грузная старуха в платке и халате с оттопыренными карманами. Загорелые до черноты руки ее лежали на коленях без дела.
Ноги ее были укрыты пледом. Кресло не проходило по ступенькам, застревало, мужики крякали.
– Стойте, – попросила старуха. – Дальше не надо. Занесите меня. На руках занесите, я вас прошу.
И ее подняли вместе с креслом, вчетвером, кряхтя, и внесли в дом, в тесную комнату, к Раисе. Таня прошла за ними и встала в дверях. Кирилл – за ней, огромный, притихший.
Василису подкатили ближе. Она долго смотрела на Раису, и лицо ее, крупное, старое, начало собираться складками, задрожал подбородок. Она подняла темную руку, потянулась, будто хотела дотронуться, и не дотянулась, уронила руку на плед.
– Раечка, – позвала она, и слова выходили у нее путаные, застревали. – Ну что ж ты. Что ж ты вперед меня. Я ж лежачая, мне первой положено, а ты…
Она замолчала, собираясь с силами. В комнате было тихо, только с улицы доносило собачий лай да редкие машины на верхней дороге.
– Люди добрые, – проговорила Василиса, оглядывая всех, кто был в комнате, и глаза ее нашли Татьяну, а потом Кирилла. – Вы дети ее? Таня и Кирюша? Она мне про вас все уши прожужжала, я вас как родных знаю, хоть в глаза первый раз вижу.
Таня кивнула, не в силах сказать ни слова.
– Вы не знаете, а я скажу.
Василиса прижала руку к груди, к самому горлу.
– Двадцать лет назад у меня ноги отнялись. Слегла и все, конец. Думала, и месяца не протяну, никому не нужна. Мужа давно нет, детей бог не дал. Соседи первое время забегали, а потом, известно, у каждого свое. И вот ваша мать пришла.
– Молча пришла, с ведром. Поставила у порога воду, хлеб на стол положила. И ушла, слова не сказав. Я ей – Рая, да что ты, да не надо. А она мне назавтра опять с ведром.
Старуха перевела дух. По щекам ее текли слезы, но она их не утирала.
– И так двадцать лет, деточки. Каждое утро и каждый вечер. Она мне и воду носила, и хлеб. В аптеку сходит, полы вымоет. А то просто сядет рядом да поговорит со мной, лежачей. Она мне была вместо ног, вот что я вам скажу. Двадцать лет водой меня поила, чтоб я жила. Из-за нее одной и живу.
Она посмотрела на Раису, и губы ее задрожали сильнее.
– А теперь кто мне поднесет, Раечка? Кто?
В комнате заплакали чужие женщины, засморкались мужики у стены.
Таня почувствовала, как по ее собственному лицу течет, и не стала вытирать. Потому что стыдно было вытирать при этой женщине, которую мать двадцать лет носила на своих больших грубых руках, а родные дети об этом даже не спросили.
Кирилл стоял в дверях, огромный, и смотрел в пол. Плечи у него опустились. Он не сказал ни слова, только раз глубоко вздохнул, будто ему не хватало воздуха, и вышел на крыльцо в темноту.
Таня вышла за ним.
Они стояли рядом на двух ступеньках и молчали. Внизу, за огородами, темнела река. В соседних дворах лаяли собаки.
Из дома доносился приглушенный говор, кто-то говорил об их матери, называл ее хорошим человеком, а одна старуха проронила негромко, но расслышали оба:
– Святая была женщина. Прямо святая.
– Слышала? – спросил Кирилл, не поворачиваясь.
– Слышала.
– Святая, – повторил он. – А мы с тобой ей на Пасху по куличу привозили. И назад бежали, в город…
Таня не ответила. Отвечать было нечего.
Она смотрела на два пустых ведра в углу крыльца, оцинкованные, вытертые до блеска. Завтра их некому будет взять. Василисе теперь понесет воду кто-то другой – Алла, может, или дед Сергей, пока силы есть.
А эти два ведра так и останутся стоять, покуда кто-нибудь не приберет их в сарай.
Всю жизнь она думала, что знает свою мать. Совершенно обычную, немногословную женщину, которая со всеми трудностями привыкла справляться сама. А соседи ее, оказывается, святой считали.
Мать так и не сказала им ни слова. А теперь и не спросишь…
