Дина Борисовна подала на развод второго февраля, на следующий день после дня рождения младшего внука, Тимофея, которому исполнилось четыре. Сделала это молча. Уехала в загс, оставив на кухонном столе записку, придавленную солонкой: «Валера, я устала. Поехала подавать заявление на развод. Давай не будем скандалить».
Валерий Семёнович, проспавший до десяти, обнаружил послание когда пошел ставить чайник. Прочитал раз, другой, потом сел на табурет и долго крутил в пальцах записку, пока не понял, что на этот раз всё всерьёз.
Сорок девять лет брака! Полгода не дотянули до золотой свадьбы, которая мерещилась их детям, Илье и Свете, как доказательство, что все эти многодневные молчанки, раздельные отпуска и скандалы не мешали родителям быть крепкой семьей.
Илья, сорока пяти лет, грузный, лысеющий, работавший в сервисе по ремонту торговых автоматов, узнал новость от сестры. Сидел в гараже, перебирал карбюратор, когда телефон загудел. Света выпалила в трубку:
— Илюха, ты сидишь? Сядь. Они разводятся! Мать заявление подала! Прикинь? Я ей звоню, а она мне: «Света, это не твоё дело, я всё решила». Всё решила она! А папа вчера жаловался, что, поверить не может!
Илья молчал, глядя на ржавую шестерёнку в промасленных пальцах.
— Ты слышишь меня вообще? — заорала Света. — Он говорит, она его унижала последние лет десять, а теперь крайним выставила!
— Свет, — медленно произнёс Илья, — а ты не помнишь, как он в девяносто третьем получку пропил, пока мать по ночам в ларьке сидела, чтобы мы с тобой школьные обеды оплачивали? Или как он к теть Лиде бегал, когда мать в больнице с выкидышем лежала? Я, знаешь ли, отлично помню. Мне тринадцать было, и я не слепой.
Света замолчала. Она была младше на четыре года и многого действительно не помнила, а что помнила, предпочитала не ворошить. Её детская картинка мира держалась на том, что папа весельчак, а мама строгая надзирательница.
— Ты его защитница вечная, — продолжил Илья. — А ты у матери спроси, сколько она слез пролила.
— Ну и спрошу! — огрызнулась Света и бросила трубку.
Первый месяц после развода напоминал холодную войну с элементами фарса. Семидесятилетняя Дина Борисовна, бывший руководитель отдела экспертизы в проектном институте, переехала в запущенную однушку, доставшуюся ей от троюродной тётки. Она развила там бурную деятельность: новые занавески, карниз, кресло-реклайнер у окна, полочки под фиалки.
Валерий Семёнович всю жизнь проработавший в переплётном цеху, остался в трёшке один. Он был уверен, что жена покажет характер, посидит у дочери недельку и вернётся, как обычно, как бывало уже раз десять. Но время шло, а Дина не возвращалась, чем вгоняла бывшего мужа в состояние, близкое к истерике.
Света приехала к матери с инспекцией через две недели, оглядела стерильную чистоту, одинокую чашку на сушилке и выпалила:
— Мам, ну ты даёшь! Папа там один, как сыч, дошик себе заваривает. Похудел на десять кило. Тебе не жалко его?
Дина Борисовна, поправляя выбившуюся из пучка седую прядь, спокойно ответила:
— Твоему папе пятьдесят лет было не жалко меня, когда я с сорокаградусной температурой и тобой под сердцем полы мыла, а он в это время с мужиками в преферанс резался. Нет, доча. Я устала быть сильной за двоих.
— Ты жестокая, мам! — выкрикнула Света. — Он же любит тебя до сих пор, неужели не видишь?
— Любит? — Дина Борисовна резко обернулась, и в её глазах загорелся нехороший жёлтый огонь. — Он любит, когда ему борщ варят, одежду гладят и не спрашивают, почему он в три ночи припёрся, пропахший женскими духами. А как ответственность нести, так он в кусты. Я сорок девять лет терпела, Света. Устала.
На Пасху семья всегда собиралась вместе. В этот год решили собраться у Ильи, в его просторном частном доме. Жена Ильи, Аня, тихая женщина, работавшая экскурсоводом в музее изобразительных искусств, попыталась дипломатично развести стариков по времени. Позвонила Дине Борисовне:
— Мам Дин, может, вы с утра к нам, а папа Валера к обеду? Чтобы не пересекаться?
Трубка замолчала на секунду, а потом Дина Борисовна отчеканила:
— Анечка, я прятаться не собираюсь. Если этот старый дурак не умеет вести себя, пусть сидит дома и красит яйца сам. Я приду как обычно.
Валерий Семёнович на аналогичный звонок от Ильи заявил, пыхтя в трубку:
— Передай матери, что я приду, и если ей моя физиономия поперёк горла, пусть нацепит тёмные очки. Она меня опозорила, так что пусть сама и огибает десятой дорогой.
И они пришли. Оба. Дина Борисовна — величественная, в новом костюме цвета маренго, с фаршированным гусем. Валерий Семёнович — насупленный, в парадном костюме-тройке, который висел на нём мешком, с бутылкой «Камю» и игрушечной железной дорогой.
Сели по разным концам стола, как незнакомцы в санаторной столовой. Аня натужно улыбалась, пытаясь разрядить обстановку. Света громко рассказывала про родительский комитет. Илья нарезал гуся, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть.
Треснуло, когда пятилетний Тимофей забрался к деду на колени и начал звонко декламировать пасхальный стишок. Валерий Семёнович растрогался, полез в жилетку за бумажником и, вытащив новенькую купюру, произнёс, косясь в сторону бывшей жены:
— Вот тебе, Тимоша, на леденцы. Дедушка дарит от души, не то что некоторые.
Дина Борисовна мгновенно вскинула голову, отложила нож и тихо произнесла:
— Валера, ты бы хоть при внуках постеснялся свои местечковые намёки делать. Подарил деньги, молодец. Только Тимофею невдомёк, что купюры эти от продажи библиотеки, которую мой дед-профессор собирал.
Валерий Семёнович побагровел, ссадил внука с колен и начал медленно подниматься, упираясь кулаками в столешницу.
— Дина, ты… ты ехидна! — голос его предательски дрогнул. — Я эти книжки продал, когда тебя с радикулитом скрутило, а денег на импортную мазь не было! Забыла? У тебя память очень избирательная, ты помнишь только плохое!
— Прекратите! — Света вскочила, чуть не опрокинув бокал. — Сегодня такой праздник, а вы все глотки рвете! Может, хватит?
Но было поздно. Дина Борисовна тоже встала и, чеканя каждое слово, продолжила:
— Книжки для меня продал? А то, что ты мои бриллиантовые серьги, бабкино наследство, проиграл, это как? Ты, Валера, всю жизнь был слабаком и транжирой, прикрывающимся весёлым нравом. И сейчас ты не по мне плачешь, а по борщам и чистой постели. Аня, проводи детей в другую комнату.
Аня подхватила Тимофея и вытащила его в детскую. Илья грохнул кулаком по столу.
— Сядьте оба! Ну что за детский сад!
Но Валерий Семёнович уже выскочил из-за стола, схватил недопитую стопку и, прежде чем опрокинуть её в рот, выкрикнул в лицо бывшей жене:
— А ты бездушная статуя! Ты меня никогда не любила, жила со мной по расчёту, как папаша-профессор учил! Я пил, потому что ты холодная, как мрамор, до тебя дотронуться страшно было!
— В задницу себе засунь свои откровения! — резко оборвала Дина Борисовна. — Ты баб своих помоечных вспомни, которые тебя подкармливали, пока я в ночные смены в ларек ходила! Иди, жалуйся кому-нибудь другому на горькую судьбинушку!
Валерий Семёнович вылетел в прихожую, сорвал с вешалки куртку, пнул попавшийся под ногу ботинок и выскочил на апрельский пронизывающий ветер. Илья побежал следом, скользя по наледи в одних носках:
— Папа! Пап, вернись, там внуки! Ну извинился бы, что ли!
Отец остановился на мгновение, тяжело дыша, обернулся. Илья увидел на его морщинистых щеках злые, старческие слезы.
— Не могу, Илья. Не могу её видеть. Она меня, словно таракана, из жизни вывела. Или она, или я. Вместе нам не бывать, хоть режьте. Прощай.
И заковылял к остановке, прихрамывая, а Илья стоял и смотрел ему вслед, чувствуя нервный тик под глазом.
Праздник был испорчен. Дина Борисовна, когда сын вернулся, уже спокойно складывала в судочек кусок гуся.
— Ты куда, мам?
— Домой, сынок. Он, как всегда, всё испортил. Золотую свадьбу они хотели… За что? За сорок девять лет моей бессонницы?
И ушла, прямая, как шпала. Пообещав младшему внуку в дверях детской сводить в зоопарк.
Следующие полгода превратились в схватку, замаскированный под вежливые звонки. Света завела разводную логистику — календарь, где отмечала, кто из стариков когда приходит в гости, чтобы не пересеклись. Илья называл это бредом, считал, что должны перебеситься. Аня качала головой:
— Они не перебесятся. Твоя мама решила его уничтожить, а отец решил показать, какой он несчастный. Мы просто зрители.
Валерий Семёнович звонил Илье по пять раз на дню, рассказывая, как ему одиноко и как Дина уже наверняка привела к себе какого-нибудь хмыря с клуба пенсионеров. Илья взрывался:
— Пап, какой хмырь? Ей семьдесят лет, побойся Бога!
Отец обижался, бросал трубку, потом перезванивал, давил на жалость. Дина Борисовна в свою очередь изводила Свету расспросами о здоровье внуков с явным подтекстом: «Твой отец, конечно, не звонит, не интересуется? Вот и видно, кто в доме был настоящим сердцем, а кто просто жильцом». Когда Света пыталась заступиться, мать обрывала недовольным тоном:
— Ты помнишь, как мы жили в твоем детстве? Нет? Вот и не защищай того, кого не знаешь. Ты видела фасад. Шуточки, рыбалочку, анекдотцы. А я видела изнанку. Пустые кошельки, забытые годовщины и бесконечное враньё.
Илья попытался применить шоковую терапию, пригласив обоих на день рождения старшего сына. Егор искренне не понимал, почему бабушка и дедушка не живут вместе, и удивлялся за ужином:
— Мы с Пашкой постоянно в школе дрались, но он мой самый лучший друг. Взрослые странные.
Решили собраться в кафе, на нейтральной территории. Мать согласилась сразу, с вызовом: «Я не прячусь». Отец, услышав, что мать будет, заартачился, но после уговоров Светы сдался с условием:
— Я сяду в углу, и чтоб эту твою мать ко мне не подпускали. Я пришёл к внуку, а не к ней.
Дина Борисовна прибыла первой, нарядная, с букетом из фруктов, нарезанных в виде цветов. Чинно села за стол. Валерий Семёнович пришёл на двадцать минут позже, нарочито громко топая, плюхнулся на стул и тут же потребовал у официантки рюмку коньяку. Но коньяк в этом кафе не подавали.
Дина Борисовна чуть заметно скривила губы. Аня, сидевшая между ними как буфер, завела светскую беседу о новой выставке фарфора в музее:
— Там такой уникальный сервиз кузнецовского производства, представляете, почти сто лет, а цвета как новые!
Валерий Семёнович буркнул, не поднимая глаз:
— Сто лет? Да есть вещи, которые уже через десять лет выглядят как сухостой, а всё туда же, красуются.
Дина Борисовна, сделав глоток сока, адресовала реплику потолку:
— Некоторые вещи изначально производят бракованными, и тут уж ни реставратор не поможет, ни музейный работник. Качество закладывается при рождении.
Напряжение достигло пика, когда внесли торт. Валерий Семёнович, принесший с собой горячительное и изрядно набравшийся, вдруг затянул старую застольную, которую всегда певал на праздниках: «Из-за острова на стрежень…» Голос у него был по-прежнему сильный, густой. Раньше Дина Борисовна подтягивала вторым голосом, но сейчас, услышав знакомый мотив, демонстративно зажала уши. Он допел куплет до конца, грохнул кулаком по столу и, глядя прямо на бывшую жену, с трудом выговаривая слова, произнёс:
— Я тебе что, пустое место? Ты что уши затыкаешь, словно я матерную частушку пою? Думаешь, самая умная? Думаешь, если сбежала, то я должен сдохнуть молча? Фиг тебе! Я живой! Я, может, ещё женюсь!
Дина Борисовна отняла руки от ушей и, словно не расслышав, наклонилась к Егору:
— Задувай скорее свечки, а то дед нам сейчас все окончательно испортит. Он только и умеет, что портить
Это было жестоко. Так жестоко, что Света, прикусив губу, отвернулась. Валерий Семёнович встал и сказал в спину Илье:
— Поздравляю тебя, сын. Вот так, перед детьми, меня полощут. Я вам больше не помеха. Считайте, что меня нет.
И ушёл. Света догнала его на эскалаторе, схватила за рукав:
— Папа, ну прошу, вернись! Она специально провоцирует! Ты же сильный, не ведись!
Валерий Семёнович мягко отнял руку и, глядя на дочь пьяненькими глазами, произнёс:
— Сильный? Я сильным был ровно до того дня, как встретил твою мать. А потом сломался. Она меня всю жизнь пилила. Пусть теперь радуется. Прощай, дочка. Егору передай, что дед его любит.
После этого семья окончательно раскололась. Илья всё больше склонялся к матери. Света жалела отца, который стремительно превращался в развалину: перестал ходить на рыбалку, продал «Ниву», почти не выходил из квартиры. Однажды он сказал Свете с кривой усмешкой:
— Понимаешь, я её до сих пор ненавижу так, что дышать больно. Потому что сильнее, чем её, я никого не любил. А она взяла и всё в унитаз спустила. Ради чего? Ради гордости своей?
Света попыталась донести это до матери, но та была непробиваема:
— Любил? Не смеши мои тапочки. Он любил себя, свою свободу, свои компании, а я была удобной. А теперь, когда удобство исчезло, растерялся. Никакая это не любовь, это привычка. Пусть привыкает к одиночеству.
Вопрос, как их разводить, встал ребром следующим летом на день рождения Тимофея. Шесть лет. Парень постоянно спрашивал: «Почему баба Дина в маленькой квартире, а деда Валера в большой? Почему они не вместе живут?» Аня терялась, Илья психовал. И принял решение, которое назвал «политикой открытых дверей». Позвонил матери:
— Мам, в субботу у Тимохи др. Я зову вас обоих. Не буду устраивать второй праздник и говорить тебе, во сколько прийти, чтобы не пересечься с папой. Тимофей зовёт бабушку и дедушку, вы ему нужны оба. Если можешь переступить через гордость и не поскандалить ради внука, приходи. Если нет, значит, твоя обида дороже внука. Папе скажу то же самое.
Дина Борисовна впервые не нашлась что ответить. Переспросила:
— Ты ставишь меня перед выбором между внуком и принципами?
— Да, мам. Потому что ты сама нас учила: семья — это компромисс. Или ты была не права все сорок девять лет?
И бросил трубку. Разговор с отцом оказался тяжелее. Валерий Семёнович сорвался на крик:
— Я не буду молчать! Она же меня опять унизит! Ты видел, как она смотрит, как на грязь под ногтями? Я не пойду!
Илья, скрипя зубами, переждал бурю и ответил:
— Пап, там не будет чужих. Только мы. Если сейчас не придёшь, Тимоха запомнит на всю жизнь. Я мать тоже предупредил, и она придёт. А ты готов сделать шестилетнему пацану больно, лишь бы ей досадить?
Валерий Семёнович выдавил:
— Ладно, чёрт с тобой. Приду. Но если она вякнет хоть слово, уйду сразу. И виноват будешь ты, что заставил старого больного отца терпеть унижения.
К двум часам дом наполнился гомоном: человек десять взрослых и орава ребятни. Валерий Семёнович пришёл первым — трезвый, выбритый, в свежей рубашке, принёс радиоуправляемый вертолёт. Тимофей завизжал от радости, повис на шее у деда, и в глазах старика мелькнуло что-то почти счастливое. Он сел в угол дивана и принялся распаковывать коробку.
Через десять минут пришла Дина Борисовна — лёгкий брючный костюм, нитка жемчуга. Она вручила Тимофею огромную книгу «Мифы Древней Греции», увидела бывшего мужа, чуть заметно поджала губы, кивнула в пространство и прошла на кухню помогать с салатами.
Первый раунд прошёл без потерь. Дальше Дина Борисовна развлекала гостей историями о стройотряде, Валерий Семёнович запускал вертолёт, бившийся о люстру.
Это работало ровно до того момента, как Маша, дочка Светы, опрокинула на платье Дины Борисовны стакан вишнёвого компота. Алая жидкость залила жемчужный шёлк. Дина Борисовна ахнула, Маша расстроилась. А Валерий Семёнович мгновенно возник в дверях и громко, на всю квартиру, произнёс:
— Ну вот, расстроила девочку. Вечно ты со своей чистоплотностью, как надзиратель в тюрьме. Это всего лишь платье, а не корона Британской империи!
Дина Борисовна медленно выпрямилась. Пятно расползалось уродливой кляксой. Она шагнула к бывшему мужу, швырнув испачканную салфетку ему под ноги.
— Ты назвал меня надзирателем? — голос её звенел сталью. — Ты, Валера, вспомни, как пропил деньги, а твоя дочь шла в школу в ботах, обмотанных скотчем! Ты это забыл, пьянь несчастная?
— Ты мне этот грех до гробовой доски поминать будешь? — задохнулся он. — Я сто раз извинился!
— Твои извинения стоят копейку в базарный день! Ты не извинился, ты слова сказал, а жить с этим пришлось мне! И с Лидкой шлялся, пока я в больнице лежала! Я терпела ради них! — она обвела рукой детей. — А теперь ты предъявляешь, что я плохая бабка? Ты чёрная дыра! Всю радость высосал, а когда постарел, пришёл ко мне, жалкий, обиженный, любви требовать! Не будет тебе любви! Никогда! Ненавижу тебя так же сильно, как любила когда-то!
Она выкрикнула это в один миг, и время словно раскололось. Дети притихли. Валерий Семёнович становился всё меньше с каждым её словом, словно воздух выходил из огромного шара. Он оглядел всех и понял: он больше не обиженная сторона. Он виновник. И все об этом знают.
— Я пойду, — произнёс он чужим голосом и направился в прихожую.
Дина Борисовна преградила ему дорогу и добавила:
— На этот раз, Валера, если уйдёшь, не возвращайся. Даже звонить не смей. Я не для того развелась, чтобы до смерти отношения выяснять. Я хочу покоя, без тебя. И вы, — она повысила голос, — не смейте его приглашать. Захотел уйти, так скатертью дорога.
Валерий Семёнович постоял секунду, глядя на Тимофея, который не понимал, почему дедушка опять уходит. На книгу мифов, лежащую на столе. Ничего не сказал. Аккуратно, стараясь не задеть бывшую жену даже краем одежды, обошёл её, снял с вешалки ветровку и, уже открыв дверь, тихо произнёс в пустоту:
— Простите меня, дети. И ты, Дина… если сможешь когда-нибудь… прости.
Дверь закрылась и Дина Борисовна несколько секунд смотрела на неё, потом повернулась к остолбеневшим гостям и скомандовала:
— Всё, спектакль окончен. Маша, не делай такое лицо, это всего лишь платье. Аня, у тебя курица горит. И принеси мне сто грамм коньяка, Илья.
Праздник продолжился. Дети, забыв об инциденте, набросились на сладости. Взрослые смущённо переглядывались и заводили разговоры о чём угодно, лишь бы не о случившемся. Дина Борисовна переоделась в платье Ани, и, сидя за столом с рюмкой коньяка, рассказывала что-то Егору. Света ждала эсэмэски от отца. Телефон молчал.
Прошло несколько дней. Отец не объявлялся. Илья поехал к нему и открыл дверь своим ключом. В квартире было чисто, прохладно, пахло корвалолом. На кухне лежала записка: «Илья, Света, я уехал в дом престарелых в Покровское. Там рыбалка, свежий воздух и есть кому присмотреть. Не ищите пока. Я сам должен с собой разобраться. Отец».
Света, прочитав это, разрыдалась в голос. Её детский образ папы-весельчака исчез окончательно, оставив больного, запутавшегося старика, который бежит от собственной тени. Илья, напротив, почувствовал странное облегчение. Он позвонил матери:
— Мам, папа в дом престарелых перебрался.
Трубка молчала. Потом она ответила не торжествующе, а смертельно устало:
— Я знаю. Он мне письмо прислал на семи страницах. Прощения просил за всё. Даже за Лидку и за книги. Спрашивал, можно ли звонить иногда.
— И что ты?
— Не ответила. Слова для меня ничего уже не значат, Илюша. Вы можете к нему поехать. Это ваши отношения, я в них не лезу. А я своё отлюбила и отболела. Ему нужен уход, а не жена. Мне нужна тишина, а не муж. Так честно. Хватит мучить вас. Наши обиды не должны быть вашей головной болью.
Илья сидел у себя в гараже, смотрел на неработающий карбюратор и думал, что взрослеть иногда приходится и в сорок с лишним. И единственное, чему он научился, — выбирать между мамой и папой не нужно. Они сами всё выбрали друг за друга. Детям оставалось просто принять это как данность, как непогоду, как саму жизнь, и постараться, чтобы их собственные дети когда-нибудь с гордостью несли букеты на их золотую свадьбу. Если получится не наступить на те же грабли.
