— Ты чего опять устроила?! — пригрозила мне свекровь Людмила Ивановна, едва переступив порог нашего дома.
— Это я устроила? — я принялась защищаться. — Вы лучше с сыночком своим поговорите. Он уже третий день со стаканом обнимается. Проку от него никакого нет.
Её сын, мой муж Тимофей, в это время мирно спал в дальней комнате. Я его специально не трогала. Думала, может, выспится, протрезвеет. Может, хоть на секунду задумается, да начнёт хоть что-то по дому делать. Но кого я обманываю? Вот уже год скоро будет, как он только и делал, что пил, да на судьбу свою вздыхал с грустью и обидой.
Свекровь, поправив цветастый платок на голове, решительно направилась к спальне.
— Вставай, сыночек, вставай, мой кормилец! — приговаривала она слащавым голосом. — Я тебе пирожков твоих любимых принесла, с морковкой. Соскучился, поди? Алёнка твоя такие, небось, не умеет готовить.
Вот у меня, конечно, свекровь. Всегда найдёт возможность поддеть меня, даже когда её родной сын дрыхнет пьяным, как бревно, в соседней комнате.
Людмила Ивановна предприняла ещё одну попытку поднять сыночка. Она трясла его за плечо, нашептывала что-то, как заклинание, но Тимофей лишь проворчал невнятно и опять повернулся к стенке.
Поняв, что бесполезно сейчас его будить, свекровь тяжело вздохнула. Она вернулась на кухню, опустилась на стул и посмотрела на меня взглядом, полным осуждения, как будто это я лично спаивала её Тимошу, вливая в него водку насильно, привязав к стулу.
— И долго ещё это будет продолжаться? — спросила она меня обвинительным тоном.
— Что продолжаться? — ответила я равнодушно. — Вот это всё? А вы у сыночка своего спросите!
— У какого сыночка? У этого? — Людмила Ивановна презрительно кивнула в сторону спальни. — Это уже не мой Тимоша. Я тебе совсем другого сына отдавала! Умного, здорового, непьющего!
— То есть это я его таким сделала?
— Ну а кто же ещё?! Ты его поддерживать должна, Алёна! А ты его гнобишь! Вот он и пьёт от обиды!
Пьёт от обиды! Только моя свекровь про своего сына могла сказать такое – пьёт от обиды.
— А ты ведь совсем другая была, Алёна, — продолжала чихвостить меня свекровь. — Я помню, какая ты довольная ходила, когда Тимошка тут участковым был. И деньги были в доме, и статус. Уважаемым человеком был твой муж!
Это была чистая правда. Едва мы с Тимофеем свадьбу сыграли, он здесь, в нашей деревушке, участковым устроился. А у нас деревня богатая, фермерская, не какая-нибудь захудалая пустошь. И к Тимофею сразу все местные фермеры потянулись. Сразу стали «дружить», «решать вопросы».
Тимофею это ох как нравилось. Ещё бы! Вчера ещё сопляком ходил, тумаки от старших принимал на деревенских гулянках, а тут вдруг такой важный дядя. Все его слушают, все ему угождают. Он расцвел, возгордился. Я тогда и правда была счастлива. Гордилась им, верила в него.
Но всё хорошее, как известно, когда-нибудь заканчивается. Подставили моего Тимошу по всем статьям. С должности сняли, звания лишили, а вдогонку сказали: «Спасибо скажи, что не посадили тебя».
И с тех пор началась в нашей жизни чёрная, беспросветная полоса. На работу Тимоша так и не пошёл. Сначала всё сидел, ждал чего-то. Потом просто опустил руки. Запил. По дому он не помогал – да и не умел он ничего. Привык, что пока при власти был, поймает какого-нибудь местного алкаша-бездельника, да и заставит что-нибудь по хозяйству у нас сделать. «Иначе на учёт поставлю!». Пользовался он своим положением. Ох, как пользовался, заставляя чужих людей пахать у нас в огороде, крышу чинить, дрова колоть. А теперь вот сам стал таким же.
— А что теперь? — продолжала свекровь, возвращая меня в неприглядную реальность. — Почему рычишь на сына моего, если раньше улыбалась только? Злишься, что красивая жизнь закончилась? А как же «и в беде, и в радости»? Забыла уже?
— А ничего, что я единственная предупреждала Тимофея, что до добра его делишки не доведут?! — защищалась я. — Ничего, что я ему всегда говорила: не верь этим фермерам, Тимофей! Они тебе улыбаются, а сами глотку перегрызут за лишний рубль! Вот они его в итоге и подставили, когда он стал им неугоден! Я же права была!
— Вот и накликала ты беду! — вынесла свой вердикт свекровь, ткнув в меня костлявым пальцем. — Вот и накаркала на голову свою, своим же языком змеиным! Накаркала, говорю тебе!
— Ой, да идите вы со своими суевериями! — не выдержала я, срываясь на крик. — Только и делаете, что с больной головы на здоровую перекладываете! Никогда я не поощряла Тимошу за то, что он делает! Я понимала, что добром не кончится, что это всё до поры до времени! Это вы ходили, вся ваша семья: «Давай, Тимофей, покажи, кто тут главный! Поставь всех на место!». Вот и показал! Вот и поставил!
— Ах так! — не выдержала свекровь и вскочила из-за стола. Её кулаки сжались, а глаза метали молнии. Но дальнейших действий от неё не следовало. Она лишь тяжело дышала, глядя на меня, как на злейшего врага.
— И что вы мне сделаете? — я шагнула к ней. — Да ничего вы мне не сделаете! Потому что кто ещё, кроме меня, с сыном вашим нянькаться будет? Кто ему с похмелья водичку носит? Кто щи варит, чтобы он, не дай бог, не отдал концы прямо на диване? Каждый день терпеть его попойки, его вонь и эти бесконечные истерики. Это, знаете ли, не пирожки с морковкой раз в неделю приносить.
Мне вдруг стало совершенно всё равно, что она подумает, как отреагирует. Достало!
— Если бы вы действительно хотели ему помочь, — продолжила я, глядя ей прямо в глаза, — если бы любили его не на словах, а на деле, вы бы давно забрали его к себе. И заботились бы, и «поддерживали» его, как вы там говорите. А раз он всё ещё здесь, значит, кроме меня, дуры, никому он не нужен.
Свекровь замерла. Рот приоткрылся, потом закрылся, потом снова приоткрылся.
— Да ты!.. Да ты!.. — наконец, выдохнула она, запинаясь. — Да ты никогда его не поддерживала!
— Да забирайте его хоть сейчас, Людмила Ивановна! Хоть вот сию минуту! И поддерживайте, сколько хотите! Потакайте ему, кормите пирожками, вытирайте слюни, слушайте его пьяные бредни! Я вам даже вещи его соберу и до калитки провожу! И поклонюсь в пояс!
Я развела руками, демонстрируя полную готовность.
— А если не желаете, — мой голос снова стал жёстким, — тогда идите, куда шли. Нечего меня тут от работы отвлекать. Мне, в отличие от вашего сыночка, надо ещё сегодня на ферму идти, да и огород сам себя не польёт. Я тут одна дома осталась с рабочими руками, так что каждая минута на счету. И на ферму хожу, деньги зарабатываю, и по хозяйству одна кручусь. Так что, Людмила Ивановна, заберёте этого тунеядца — я вам только спасибо скажу! А что, забирайте! Ну же! Чего стоите? Вы же мать! Разве вам не жалко сыночка? Или он только на словах такой драгоценный, а на деле — балласт, который никто не хочет тащить?
Она стояла молча. Ни единого слова. Наверное, в эту секунду до неё наконец-то дошло, что я не блефую. Что я и вправду готова отдать ей её «сокровище» без всякого сожаления. И вправду, кому нужен сынок такой никудышный? Сорокалетний мужик без работы, без гроша за душой.
А самое страшное, что она ведь всем так и говорит: «Алёнка его таким сделала!». Она же, мать-героиня, мне хорошего мальчика отдавала, да с юридическим образованием, да умненького, да работящего, да перспективного. А то, что власть его испортила — так это она никому не рассказывала. Зачем? Когда есть невестка? На неё всё и свалим!
Она ушла, а я осталась. В надежде, что муж мой проснётся однажды, протрёт глаза и скажет: «Всё, Алёна, хватит бухать. Пора жить дальше!».
Этим и живу.
