— Вер Пална, а чего у вас калитка нараспашку? Толкнул — и заходи кто хочет.
Денис стоял посреди двора с двумя пакетами и оглядывал дом так, будто приехал не в гости, а на объект с проверкой.
— Так посёлок. Тут все не запирают.
— Ну-ну. Обнесут — будете знать.
За его спиной Алина волокла чемодан прямо по гравию, и колёсики тарахтели на всю улицу.
— Мы на недельку, — сообщил Денис и прошёл мимо неё в дом в кроссовках. — Батя в курсе.
— Серёжа мне ничего не говорил.
— Ну а чего тут говорить. Дом не чужой.
Сергей Николаевич вышел из гаража, вытирая руки ветошью, и заулыбался — виновато и радостно сразу. Так он улыбался только сыну.
— О, приехали! Вер, накрывай!
— Батя, мы не с пустыми руками. — Денис вытряхнул на кухонный стол пакеты. — Курица, сыр, конфеты к чаю. Голодными не оставим.
Вера посмотрела на курицу из «Пятёрочки» за триста рублей. В холодильнике у неё стояла кастрюля борща, полкило домашних котлет и жаркое в утятнице, в морозилке лежали пельмени, налепленные в воскресенье. И вот пришёл человек с курицей и спас их от голода.
— Спасибо, Денис.
— Да ладно, свои люди.
Он уже ходил по комнатам, трогал обои, стучал костяшками по батарее, зачем-то подёргал ручку окна.
— Батя, а котёл гудит.
— Гудит.
— Значит, воздух в системе. Или насос дохлый. Я тебе говорил — надо было другой брать.
— Работает же.
— Пока работает.
В зале он остановился напротив буфета. Тёмный, с фигурными стёклышками и латунными ручками, чуть перекошенный. Мамин. Он тридцать лет простоял в маминой однушке, потом Вера пять лет прожила в этой однушке одна, а потом квартиру продали, а буфет перевезли сюда. Внутри до сих пор пахло ванилью и старой бумагой.
— А это что за рухлядь? — Денис постучал по дверце. — Батя, выкинули бы. Он полкомнаты занимает.
— Это мамин буфет.
— Тем более.
Вечером Вера домывала посуду и слушала, как в зале хохочут. На столе под полотенцем стоял торт — «Птичье молоко», два килограмма, на субботу, шестьдесят лет заказчице.
Торты она пекла пятый год. Сначала своим, потом пошли заказы по сарафанному радио, потом это стало второй работой, потому что бухгалтерию в конторе никто не отменял. Выходило тысяч тридцать-сорок в хороший месяц. Не миллионы, но свои, руками заработанные.
Денис зашёл за водой, приподнял полотенце и ткнул пальцем в бок торта. Прямо в бок. Осталась ямка.
— Вер Пална, вы всё лепите свои тортики?
— Леплю.
— Это ж не бизнес, это хобби для пенсионерок. У меня знакомый на маркетплейсах поднялся, за полгода машину взял. А вы тут с ночи до утра крем мешаете. Выхлоп-то какой?
— Мне нравится.
— Ну, если нравится, тогда конечно.
И ушёл, зевая. Вера достала шпатель и замазала ямку. Заказчица не заметила бы. Вера заметила.
Через три дня она не смогла найти на кухне ничего.
— Вер Пална, я вам по-удобному сделала! — сияла Алина. — По зонам: хранение, готовка, мойка. Так логичнее!
Мука переехала на антресоль. Формы для выпечки — вниз, под мойку, где сыро. Термометр, насадки, кондитерские мешки — куда-то в коробку. Специи Алина пересыпала в одинаковые баночки и подписала маркером. Красиво и совершенно непонятно, потому что подписи были на английском.
— Вот тут у нас «flour», а тут «sugar».
— А сода где?
— Сода… сода где-то тут.
Барсика переселили на веранду. Кот прожил в доме девять лет и спал на буфете — оттуда был обзор на весь двор и на птичек.
— У Дениса аллергия, вы уж извините.
— Раньше не было.
— Аллергия, она накопительная.
Вера вынесла коту лежанку. Барсик её понюхал, посмотрел на Веру и лёг мимо, на голые доски.
А в субботу Алина испекла чизкейк. Авторский. Взяла Верин кондитерский шоколад по девятьсот рублей плитка, Верин сыр, Верины формы и Верину духовку. Растрескала верх, недодержала середину и вынесла на стол с гордостью первооткрывателя.
— Ой, я так волнуюсь, я первый раз!
— Да ты что! — восхитился Денис. — Вер Пална, гляньте — с первого раза! У Алинки руки откуда надо растут.
Вера положила себе кусок. Середина текла, корж хрустел песком, шоколад свернулся зёрнышками. Она ела и говорила, что очень нежно, и что для первого раза прекрасно, и что нужно только подольше подержать в духовке.
— Учитесь, Вер Пална, — сказал Денис. — Молодёжь не лыком шита.
Она доела до конца. Свой шоколад по девятьсот рублей, свою духовку и своё молчание.
Потом начались котлеты. Каждый вечер Алина жарила котлеты. Не для всех — для бати. Ставила перед ним тарелку, подливала чай, приносила плед, если он садился к телевизору.
— Батя, ты чего худой такой ходишь? Тебя тут не кормят?
— Да кормят…
— Ага, кормят. Вер Пална чужим людям торты печёт, а батя на бутербродах сидит.
Вера в этот момент вынимала из духовки противень с корзиночками для заказа. Сергей глянул на неё, потом на сына, потом в тарелку.
— Ладно тебе, Денис.
Вот и весь заступ.
Ночью она лежала и думала: а чего я, собственно, злюсь? Ну накормили мужика котлетами. Ну переставили муку. Мне пятьдесят два, я что, буду с мальчишкой воевать за банку с содой?
А потом думала другое. Девять лет я тут варю, стираю, крашу, копаю. И за девять лет он ни разу не сказал: Вера у нас хозяйка. Ни разу.
— Вер, ты у себя дома уже как квартирантка с испытательным сроком, — заявила Нина.
Сидели у Нины, потому что у Веры на кухне сидеть стало негде — там Алина снимала видео для своего блога.
— Ниночка, не преувеличивай.
— Я преувеличиваю? Ты ко мне борщ есть пришла! Ты, которая мне сама восемнадцать лет банки закатывала!
— У нас гости.
— Гости уезжают. Гости — это три дня и «ой, спасибо, всё было замечательно». А это не гости. Это заселение.
Нина сидела с ней в одном кабинете восемнадцать лет и имела дурную привычку говорить вслух то, что Вера думала про себя.
— Дом-то на кого оформлен?
Вера помолчала.
— На Серёжу.
— Как это? Ты же мамину однушку продала! Два двести!
— Два двести. Он девятьсот добавил. Оформляли на него, он бегал по инстанциям, торговался, там что-то с документами тянулось. И как-то само так вышло.
— Само так вышло, — повторила Нина. — Вер, ты бухгалтер с тридцатилетним стажем. У тебя ни одна копейка в отчёте сама не выходит. А тут — сама.
Вера смотрела в чашку. Правда ведь. Тогда, семь лет назад, было неловко про бумажки заикаться: люди только сошлись, доверие, обои выбирали. И потом каждый раз было неловко. А потом стало поздно.
Артём звонил из Петербурга: «Мам, приезжай хоть на недельку». Она отвечала: «Обязательно, Тём, вот с заказами разгребусь». И ничего не рассказывала. А что рассказывать — что у меня муку на антресоль убрали?
Прошла неделя. Потом вторая.
— Денис, а вы когда обратно? — спросила Вера как можно легче, наливая ему чай.
— А чего?
— Ну, вы говорили — на недельку.
— Так мне тут нравится! Воздух, тишина, батя рядом. Чего я за съёмную буду тридцатку в месяц отдавать, когда тут дом на четыре комнаты стоит?
— Он не пустой.
— Вер Пална, я ж не с претензией. Я по-хорошему.
Вечером она подошла к Сергею. Он смотрел футбол.
— Серёж. Они надолго?
— Ну а что? Сын же. Пусть поживут, мы что, звери?
— Я не про звери. Я про то, что у меня в доме четыре человека и одна ванная.
— Вер, ну ты как маленькая. Он ко мне впервые за столько лет по-человечески потянулся. Мы ж после развода почти не общались, я его в четырнадцать бросил, считай.
— Я понимаю.
Она правда понимала. В этом и была вся беда.
Восемьсот тысяч прозвучали впервые из-за ерунды. Вера хотела ставить у забора теплицу, Денис говорил, что там надо расширять площадку под машины.
— Батя, а куда я вторую поставлю, когда Алинка права получит?
— Там огурцы у меня всегда были.
— Огурцы в «Магните» по сто двадцать. — Денис усмехнулся. — Я вообще-то в этот дом восемьсот тысяч вложил. Крыша, окна, отопление. Так что мне не всё равно, где что стоит.
Вера повернулась к Сергею.
— Восемьсот?
— Ну… помог он тогда с ремонтом. Три года назад. Я тебе говорил.
Он не говорил. Он сказал: «Вер, кровельщики в августе выйдут, деньги нашлись». Всё. Она тогда домучивала годовой отчёт и не переспросила, потому что деньги нашлись — и слава Богу.
С того вечера восемьсот тысяч звучали через день.
— Кто тут крышу делал, между прочим?
— Вер Пална, окна-то мои стоят.
— Батя, я в этот дом вложился, ты помнишь.
А за ужином Денис отложил вилку и сказал буднично:
— Батя, ты бы бумаги в порядок привёл. Завещание, дарственную. Мало ли что.
— Да рано ещё, — засмеялся Сергей.
— Не рано. А то потом чужие люди на дом претендовать будут.
И посмотрел на Веру. Не украдкой — прямо, спокойно, чуть улыбаясь. И взял вилку обратно.
Вера встала ставить чайник, потому что руки надо было чем-то занять. Слышала за спиной: «Ну ты уж скажешь тоже» — тем же голосом, каким говорилось «ладно тебе, Денис».
В четверг она повезла в город два торта на корпоратив, а к вечеру повалил мокрый снег, дорогу развезло, и она осталась ночевать у Нины. Вернулась в пятницу к обеду.
Разулась, зашла в зал и остановилась.
Буфета не было.
У стены стоял белый шкаф-купе, местами ещё в плёнке, с зеркалом во всю дверцу. И в этом зеркале отражалась Вера — в куртке, с мокрыми волосами, с пустой сумкой-холодильником в руке.
— О, приехали! — Денис вышел из кухни, довольный. — Гляньте, сколько места стало!
— Где буфет?
— Выкинул я эту рухлядь. Он же разваливался, дверца не закрывалась.
— Дверца не закрывалась, потому что винт надо было подтянуть.
— Ну вот теперь ничего подтягивать не надо.
Вера прошла в маленькую комнату — там у неё стоял рабочий стол, стеллаж с формами, подложки, коробки, миксер. Комната была пустая. Ровный пол и тряпка у порога.
— А это где?
— В сарае. Мы с Алинкой в северной мёрзнем, а тут окно на юг. Будет нормальная спальня. Ваши кастрюльки-мешочки в сарае прекрасно полежат, там сухо.
— Там не сухо. Там шифер течёт.
— Плёнкой прикроем.
Вера повернулась. Голова у неё стала лёгкая-лёгкая.
— Денис. Ты у меня спросил?
И вот тут он сказал главное. Не крикнул, не со зла — с искренним недоумением человека, которому объясняют очевидное.
— А чего мне спрашивать? Вер Пална, поймите правильно. Дом батин. Батя — мой отец. Я в него восемьсот тысяч вложил. Так что тут хозяин я, а вы… ну вы тоже тут живёте, кто спорит.
Она вышла на улицу в одном свитере. Обошла дом, зашла за сарай.
Буфет лежал на боку в мокром снегу. Дверца отвалилась, одно фигурное стёклышко треснуло звездой, по тёмному лаку ползли грязные подтёки с крыши. Видно было, что тащили вдвоём и бросили, где хватило сил, а на свалку собирались свезти в выходные.
Вера присела и потрогала латунную ручку. Ручка была ледяная.
Она не заплакала. Она в тот день вообще не плакала. Просто сидела на корточках и почему-то вспоминала, как мама доставала из этого буфета жестяную коробку из-под печенья, а в коробке лежали пуговицы, и Вере разрешали в них копаться, если она не мешала взрослым.
Ночью она сказала Сергею — не в постели, а на кухне, при включённом свете, чтобы всё было по-взрослому:
— Серёж. Я не кричу, ты видишь. Я просто говорю, а ты подумай до воскресенья. В этом доме живёт или твой сын, или я.
Сергей сидел в растянутой майке и выглядел на все свои пятьдесят семь.
— Вер, ну ты чего. Он же сын.
— Сын. А я — никто. Ты в курсе, что я в этом доме юридически никто? Мамина однушка была, а бумажки нет.
— Ты чего такое говоришь…
— Я говорю то, что мне вчера объяснили в моём зале, стоя у шкафа-купе. Я не придумала, Серёж. Мне это сказали вслух.
Он молчал долго.
— Дай мне время.
— Даю. До воскресенья.
Она ушла спать в маленькую комнату — ту самую, пустую. Постелила на полу старое одеяло, потому что кровать туда ещё не привезли. И, засыпая, поняла простую вещь: она больше не боится уйти. Страшно было раньше, когда только представляла. А сейчас оказалось буднично — сниму однушку, увезу формы, духовку возьму в рассрочку. Обидно да. Страшно нет.
В субботу Денис с Алиной поссорились. Вера не подслушивала, просто в деревенском доме стены — понятие условное. Алина хотела свою квартиру, хоть студию, хоть на окраине. Денис говорил, что она не понимает выгоды. Хлопнула дверь, потом другая, и на кухню вышла Алина — красная, с растёкшейся тушью — и села.
Вера молча налила ей чаю и придвинула вазочку с песочным печеньем.
— Вер Пална, я вам скажу, а вы ему не говорите, ладно?
— Не скажу.
— Да какие его восемьсот тысяч! Это батины деньги!
— В смысле?
— В прямом! Батя ему на машину давал! Гараж продал, «Ниву» продал, ещё со вклада снял. Восемьсот тысяч. А Дениска машину в кредит взял, потому что «так выгоднее, ты не понимаешь». А деньги придержал. А потом вам крышу делали — он их туда и пустил. Батины деньги обратно бате. И три года всем рассказывает, какой он благодетель!
Вера очень аккуратно поставила чайник на подставку.
— А Серёжа знает?
— Да откуда! Батя думает, он их на «Камри» потратил. А за «Камри» ещё два года платить, я эти списания каждый месяц вижу.
— Алина…
— И он тут не просто так сидит. Он ждёт, когда батя дарственную подпишет. Он мне сам сказал: «Пока она себе бумаги не выцарапала, надо своё застолбить». Простите. Это не я, это он так сказал.
Вера кивнула. Злости почему-то не было.
— Алиночка. Чизкейк в следующий раз ставь на водяную баню. И не открывай духовку первые сорок минут.
Алина посмотрела на неё и разревелась уже по-настоящему.
Ночью Вера достала папку. Она бухгалтер, у неё всё в папках: договор на дом, договор на скважину, гарантия на котёл, договоры с кровельщиками и оконщиками. И договор купли-продажи гаража — Сергей тогда принёс, а она подшила, потому что она всё подшивает.
Утром положила перед ним бумаги и телефон с открытой выпиской.
— Серёж. Я тебе ничего не объясняю. Ты просто посмотри даты и суммы.
Он смотрел долго. Один раз снял очки, протёр, надел обратно. Потом встал, налил воды, выпил.
— Мать честная…
— Серёж, я тебе как бухгалтер скажу: формально это уже были его деньги. Ты их подарил. Обратно не спросишь, и в суде ты никто.
— Формально. А по-человечески он мне мои же деньги три года в лицо суёт.
В воскресенье у Сергея был день рождения. Пятьдесят восемь. Собрались свои: Нина с Толиком, брат Витя с Люсей, соседи Дорошенко. Алина накрывала, Вера пекла «Наполеон» — сутки в холодильнике, чтоб пропитался.
Часам к семи Денис поднялся с рюмкой. Он любил говорить тосты, у него получалось.
— Батя. Я тебе так скажу. Я для тебя и для этого дома никогда не жалел. Восемьсот тысяч — не шутки, это крыша над головой в буквальном смысле. Так что дом мне не чужой, и я тут не гость. И бумаги пора привести в порядок, а то мало ли что.
Стало тихо. Нина медленно положила вилку.
Сергей поставил рюмку и встал.
— Восемьсот. Дениска, давай при всех посчитаем.
— Чего считать?
— Гараж в кооперативе — четыреста. «Нива» — триста двадцать. Со вклада восемьдесят. Итого восемьсот. Двадцать четвёртого марта я перевёл их тебе на карту. На машину, чтоб ты по-человечески ездил.
— Ну и?
— А в мае ты приехал на «Камри». В кредит. Платишь до сих пор.
Денис открыл рот и закрыл.
— Значит, мои восемьсот ты не трогал, — сказал Сергей. — А в августе на этот дом ушло ровно восемьсот. Кровля четыреста двадцать, окна сто девяносто, котёл с разводкой сто девяносто. Договоры вот, я их сегодня три раза перечитал. Ровно восемьсот, Денис. Копейка в копейку.
— Я вообще мог их не отдавать! — выкрикнул Денис.
За столом кто-то охнул. Кажется, Люся.
— Мог, — согласился Сергей. — Не отдал бы — я бы хоть знал, что должен сыну восемьсот. Это было бы честно. А ты сделал так, что должен тебе я. И три года мне об этом напоминал.
— Батя, ты чего. Из-за неё, что ли?
— Из-за Веры. Её зовут Вера Павловна. Она сюда мамины два двести внесла и девять лет всё на себе тащит. Хозяйка в этом доме она. Была, есть и будет. А ты собирай вещи.
— Прям сегодня?
— Прям сегодня. Завтра понедельник, тебе на работу, а до города сорок минут.
Денис ещё говорил — что он к отцу со всей душой, что старики ничего не понимают, что «вы ещё вспомните». Потом ушёл кидать вещи в сумку. Алина сидела, глядя в тарелку, а через полчаса вызвала такси и уехала одна, к матери. Вера позвонила ей через неделю сама.
Уже во дворе Сергей сказал сыну:
— Ты приезжай. Ты мне сын, куда я денусь. Только не как ревизор, а как сын. Почувствуешь разницу — приезжай.
Денис не ответил. Хлопнул дверцей.
Гости досидели, ели «Наполеон» и делали вид, что ничего не было. Нина при этом ела молча и на Веру старалась не смотреть, чтобы не рассмеяться.
В начале декабря Сергей вернулся из города злой и растерянный.
— Вер. Я в МФЦ ходил.
— Зачем?
— Полдома на тебя переписать хотел. А мне говорят: вы ей кто? Я говорю — живём вместе. А они: значит, не близкий родственник. Значит, с дарения тринадцать процентов налога, и к нотариусу ещё. Вер, ты представляешь? Я государству должен приплатить за то, что мы девять лет расписаться ленились?
Вера смотрела на него и старалась не смеяться.
— И что ты предлагаешь?
— А чего тут предлагать. Давай уже распишемся. Чего я буду тринадцать процентов дарить, когда у меня забор с той стороны просел.
— Серёж. Это самое романтичное предложение в моей жизни.
— Ну а я о чём.
Заявление подали в январе, расписались в феврале, в четверг, без гостей, потом ели шашлык в кафе у трассы. В марте он переписал на неё половину дома — с нотариусом, с госпошлиной, с квитанциями, которые Вера, разумеется, подшила в ту же папку.
А буфет он вытащил из-за сарая на следующий день после дня рождения. Тащил один, надорвался, ругался. Потом два месяца возился: сушил, склеивал, менял шканты, ошкуривал вручную, потому что машинкой, он где-то вычитал, «сожжёшь текстуру». Ходил с занозами и в морилке и был страшно доволен.
Треснутое стёклышко заменить не смогли — фигурное, нигде такого нет.
— Может, простое вставим? — предложил Сергей.
— Не надо. Всё равно за посудой не видно.
Буфет встал на место. Фиалки вернулись на подоконник, формы — на стеллаж, мука — в нижний ящик, где ей и положено быть. Барсик в первый же вечер запрыгнул наверх, улёгся и оглядел всех так, будто это он тут всех расставил по местам.
Вечером мыли посуду. Она мыла, он вытирал — так было заведено ещё с той квартиры.
— Вер, а буфет-то ничего вышел.
— Ничего. Ты винт подтянул?
— Первым делом.
Он поставил тарелку внутрь, закрыл дверцу и посмотрел в тёмное окно.
— Слушай. Теплицу-то будем ставить? Там, где огурцы.
— Будем, — сказала Вера. — Прямо в апреле и будем.
