Сейчас уже Надежде за пятьдесят, дети взрослые, уже и внук есть, она очень хорошая мать и бабушка, вложила в детей всю нежность, любовь и заботу. Ведь у нее не было нормального детства, его отняла ее собственная мать Валентина.
Надежда смотрела в окно на просыпающийся город и вспоминала мать. Валентины давно нет. Она умерла одинокой и злой, хоть и пыталась Надя бороться с ее пагубной привычкой, но все было бессмысленно. Надя ездила на кладбище с цветами, но не плакала. Нечем было плакать. Память о матери была похожа на старый, пустой дом с заколоченными окнами.
А сейчас её дом был полон смеха внука, заботой дочери, любовью мужа. Она выстроила этот мир сама, по кирпичику, вопреки всему, что было в её детстве. И каждый раз, когда она дарила свою ласку, она словно залечивала старую рану. Работу над своим счастьем она закончила. Она смогла.
Родилась Надя в обычной семье, мама работала на молокозаводе, а отец слесарем-водопроводчиком, жили в поселке. В памяти Надежды всплывают счастливые дни, когда они вместе ходили в парк, катались на каруселях, ели мороженое.
Она шестилетняя, тоненькая, с бантами, которые так неудобно торчат из-под панамки. Они идут по парку: она посередине, держит за руки папу Сашу и маму Валю. Папина ладонь большая и шершавая, но так спокойно. Мамина рука мягкая, с натруженными пальцами, пахнет молоком. Тогда мама была молодой и красивой, смеялась, запрокинув голову, когда Надя тащила её на карусель «Лодочки».
— Ну, дочка, давай, — говорил папа Саша, забрасывая монетки в кассу. — Крепче держись!
А потом было то самое лето. Море. Это воспоминание было самым ярким пятном в её детстве, единственным, которое не тронула ржавчина времени. Папа Саша, присев на корточки, шептал ей в ухо:
— Собирайся, Надюша. Мы едем к тёте Ире. К самому настоящему морю! Тетя Ира письмо прислала и приглашает нас в гости.
— Правда, папа, увидим настоящее море, — обрадовалась она.
Надя не помнила дороги, только бесконечное мелькание за окном поезда и усталость. А потом был воздух, пахнущий рыбой и водорослями, яркое солнце и синее-синее небо, которое перетекало в такое же синее море. Отец заходил в воду по пояс, подхватывал её на руки и говорил:
— Ну, давай, Надюшка, плыви, я держу!
Она смеялась, болтала ногами, а мама сидела на берегу, укрывшись зонтиком от солнца, и смотрела на них. Еще Надя помнила гору абрикосов на столе у тёти Иры, вкус тающего во рту пломбира и ощущение абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Она не знала тогда, что это был их последний отпуск. Единственный.
В тот день Надя впервые в жизни сама завязала себе банты. Мама, как всегда, была на утренней смене, и папа Саша, усадив её на табуретку посреди кухни, неуклюже, большими пальцами, пытался соорудить на её голове два ровных хвостика.
— Ну, дочка, потерпи, — бормотал он, путаясь в лентах. — Я же слесарь, а не парикмахер. У меня руки для гаек, а не для бантиков.
Надя хихикала, чувствуя его дыхание на своей макушке, и знала, что он всё равно сделает красиво. Он всегда делал всё красиво. Он был её рыцарем, её скалой. Даже когда мама Валя срывалась на крик из-за недоеденного супа или плохой отметки в прописях, папа просто ставил перед Надей чашку с чаем, садился рядом и шептал:
— Не обращай внимания, она устала. А мы с тобой молодцы, да?
Первое сентября прошло как в тумане. Белые банты, букет астр, торжественная линейка. Папа стоял в толпе родителей, смотрел на неё и улыбался, а она махала ему рукой, чувствуя себя самой счастливой первоклассницей. Когда они вернулись домой, он подарил ей красивый пенал с девочкой в синем платье на крышке.
— Это чтобы ты хорошо училась, — сказал он и потрепал её по голове.
А в воскресенье его вызвали на работу. Внеочередной вызов. Где-то прорвало трубу с горячей водой. Надя помнила, как он надевал свою старую куртку, как поправлял кепку и говорил:
— Я быстро, Надюша. Вернусь и пойдём в парк, на карусели. Договорились?
Она кивнула и побежала к окну, чтобы посмотреть, как он уходит. Он обернулся, помахал ей рукой, последний раз в своей жизни и исчез за поворотом.
Она ждала. Ждала долго. Смотрела мультики, потом смотрела в окно, потом рисовала папу в своём новом альбоме. А потом в дверь позвонили. Надя плохо помнила лица. Там были какие-то мужчины в спецовках, женщина в белом халате. Голоса доносились до неё как сквозь толщу воды глухо, неразборчиво. Она видела, как мама сначала замерла с чашкой в руке, потом чашка выпала на пол и разбилась вдребезги, а мама вдруг закричала. Завыла. Зарыдала так страшно, что Надя забилась в угол дивана и закрыла уши руками.
— Нет! Нет! Саша! Сашенька!
Она не понимала, что случилось. Только чувствовала — что-то ужасное. Что-то непоправимое. Она подбежала к матери, дёрнула её за подол:
— Мама, а где папа? Когда папа придёт?
Валентина не ответила. Она оттолкнула её, как муху, и продолжала кричать. Потом прибежали соседи, тётя Зина с первого этажа, дядя Коля из сороковой квартиры. Все суетились, что-то говорили, качали головами. Надю кто-то усадил на стул, кто-то дал конфету, но она не хотела есть. Она хотела, чтобы папа вернулся.
Она помнила только, что гроб стоял у окна в большой комнате. В нём лежал папа, но это был не папа. Папа был тёплым, живым, пах машинным маслом и сигаретами. А этот бледный, неподвижный, чужой. Надя подошла к нему, хотела потрогать, но какая-то тётенька в чёрном платке отдернула её руку:
— Не трогай, дочка, нельзя.
Вокруг сидели женщины, плакали, шептались, крестились. Кто-то принес икону, зажёг свечи. На кухне кипел чай, но никто не пил. Мама сидела в углу, обхватив голову руками, и не издавала ни звука. Она рыдала молча, судорожно, и Наде казалось, что она слышит, как у мамы внутри что-то ломается.
Осознание пришло не сразу. Дни слились в одно серое пятно. Надя ходила в школу, потому что мама сказала «иди», и она шла. Делала уроки, потому что надо. Ела, потому что заставляли. Но каждый вечер, слыша шаги в подъезде, она замирала и смотрела на дверь. Вдруг он? Вдруг это папа? Он же обещал вернуться быстро. Он же обещал, что они пойдут в парк на карусели.
Через неделю она стояла у окна, смотрела на пустынную улицу, и вдруг поняла, ждать больше некого. Папа не придёт. Он никогда не придёт.
Первый год после похорон Валентина ещё держалась. Она ходила на работу, молчала, иногда по ночам Надя слышала, как мать плачет в подушку. А потом Валентина словно очнулась. Но очнулась она не для того, чтобы стать матерью. Она очнулась для другой жизни, без мужа, без дочери, без обязанностей. Словно смерть Саши вырвала из неё последнее, что держало её в узде. И она отпустила себя.
Первой появилась Зинка толстая, громкая, с вечным смехом и папиросой в зубах. Она работала с Валентиной на молокозаводе и, по словам матери, «знала толк в жизни». Зинка привела с собой ещё двух подруг Таню и Галю. Они сидели на кухне, пили дешёвое вино, громко смеялись, травили анекдоты и обсуждали мужиков.
смех матери был чужим
Надя в такие вечера пряталась в своей комнате. Она делала уроки, но буквы расплывались перед глазами, потому что из кухни доносились пьяные крики и мамин хриплый смех. Смех, которого она так долго не слышала. Но этот смех был чужим. Он не имел к Наде никакого отношения.
Потом появились мужчины. Сначала просто «знакомые», потом «друзья», потом какие-то незнакомые дяди, которые хлопали Надю по плечу и говорили:
— Ничего, девка, вытянешься, красавица будешь.
Ей было тошно от их рук, от запаха перегара, от того, что мать смотрела на это и только улыбалась. Однажды Надя вернулась из школы. Было около двух часов дня. Она открыла дверь и увидела: на кухне сидели мать, Зинка, дядя Коля с соседнего подъезда и ещё какой-то лысый мужчина. На столе бутылка и гранёные стаканы. Никакой еды.
Она прошла в свой уголок, тут же подошла мать.
— Где деньги, что лежали в ящике комода?
Валентина стояла в дверях, шатаясь, с красным лицом. Глаза её были мутными, злыми. Она схватила Надю за плечо и дёрнула к себе.
— Я тебя спрашиваю, ты взяла?
— Мама, я не брала! Я даже не знала, что там лежат деньги, — закричала Надя, вырываясь.
— Врёшь! — и рука Валентины взлетела вверх.
Пощёчина была сильной. Надя отлетела к стене, ударилась затылком о твёрдую стену. Глаза защипало от слёз, но она не заплакала. Она не позволила себе заплакать при матери. Она только смотрела на неё, смотрела в это ненавидящее, чужое лицо.
— Я никогда не брала твои деньги, — прошептала дочь.
Надя не помнила, как выбежала из квартиры. Она просто летела по лестнице, спотыкаясь, хватая ртом воздух. На улице моросил дождь, но она не чувствовала холода. Она добежала до дома Светы, нажала на звонок и, когда дверь открылась, рухнула прямо на пороге.
— Надя?! Надя! Что случилось? — тётя Нина, Светина мама, подхватила её под руки и втащила в квартиру.
— Меня… мама… — только и выговорила Надя, и слёзы наконец хлынули потоком.
Тётя Нина была маленькой, кругленькой женщиной с добрыми глазами и руками, которые всегда пахли пирожками. Она обняла Надю, прижала к себе, гладила её мокрые волосы.
— Ну-ну, девочка, тихо, тихо, — шептала она. — У нас побудешь. Сколько хочешь. Света сейчас придёт, чай попьём.
Света прибежала из магазина. Она обняла подругу, отвела в свою комнату, дала ей свою пижаму, укутала в плед. Надя лежала на кровати и смотрела в потолок. Ей казалось, что она никогда не сможет вернуться домой. Но куда идти? Дом — это место, где тебя любят. А у неё его не было.
Тётя Нина попыталась поговорить с Валентиной. Она пришла на следующий день, сама, без Нади. Пыталась вразумить:
— Валя, опомнись! Девочка-то ребёнок! Что ты с ней делаешь?
Валентина стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на соседку стеклянными глазами.
— Моя дочь, как хочу, так и воспитываю. Идите вы все… – выразилась она неприлично.
Тётя Нина ушла, качая головой. Она не сдалась, но поняла, что до этой женщины не достучаться. С тех пор Надя почти жила у Светы. Ночевала через ночь, через две. Иногда возвращалась домой, чтобы взять вещи или просто проверить, жива ли мать. Та даже не замечала её отсутствия.
Соседи по подъезду тоже пытались помочь. Тётя Рая из шестьдесят пятой квартиры приносила пакеты с одеждой: юбки, кофты, которые ей отдавали родственники. Она складывала их перед Надиной дверью и стучала:
— Надюша, это тебе. Носи на здоровье.
Надя брала, благодарила, уносила к Свете. Она не могла оставлять вещи дома, мать могла их выбросить или просто уничтожить в приступе гнева
А потом появился отчим. Его звали Михаил. Он был водителем грузовика, коренастый, с толстой шеей и маленькими глазками, которые всегда бегали. С ним Валентина стала чуть спокойнее, меньше пила, больше молчала. Но Надя сразу почувствовала, что от этого человека исходит что-то тёмное.
Сначала он просто глазел. Смотрел на неё, когда проходила мимо, задерживал взгляд чуть дольше, чем положено. Потом начал «случайно» касаться, проходя в тесном коридоре, клал руку ей на талию. Надя вздрагивала и отскакивала. Он ухмылялся.
Однажды Валентина ушла на работу, а Михаил остался дома. Он пил пиво перед телевизором и вдруг позвал Надю:
— Иди-ка сюда, Надька. Помоги мне.
Надя вошла в гостиную. Он сидел на диване и смотрел на неё с такой улыбкой, что у неё по спине побежали мурашки. Он встал быстро. Шагнул к ней, схватил за руку, притянул к себе. Она почувствовала его тяжёлое дыхание, запах перегара и пота. Его руки скользнули по её плечам, она попыталась вырваться, но он был слишком сильным.
— Пусти, — закричала она. — Пусти, я маме скажу!
Но он только засмеялся, прижал её к себе так, что она не могла дышать, и прошептал:
— Ничего ты не скажешь. Она мне поверит, а не тебе. Ты же знаешь.
Она вырвалась. Не помня себя выбежала на улицу. Бежала до Светкиного дома, стучала кулаками в дверь. Тётя Нина открыла, увидела её лицо бледное, мокрое от слёз и дождя и сразу всё поняла.
— Заходи, девочка, заходи. Мы здесь, мы с тобой.
Надя рассказала. Всё рассказала, и про руки, и про слова, и про мать, которая, по её словам, «сама виновата». Тётя Нина побледнела, сжала кулаки, но не сказала лишнего. Только обняла её и сказала:
— Ты здесь останешься. Навсегда. Поняла? Это твой дом.
Но Надя знала, что это ненадолго. Она не могла жить у чужих людей вечно. Она пошла к матери в последний раз. Стояла на кухне, сложив руки, и смотрела на Валентину, которая сидела за столом и курила.
— Мам, Михаил… он… — начала Надя.
— Что он? — перебила Валентина, выпуская дым. — Опять наговариваешь? Чего выдумываешь, наверное сама лезешь к нему! Девка уже взрослая, а туда же, «он меня трогал»! Не надо было юбки короткие носить!
Надя смотрела на неё и не верила. Эта женщина, которая стояла перед ней с холодным лицом, была её матерью. Родной матерью, которая должна защищать, любить, верить. Она не защищала. Она предала.
— Ты… ты даже не спросила, что случилось, — прошептала Надя.
— А чего спрашивать? Всё и так видно. Иди отсюда, иди! Надоела ты мне с вашими драмами!
здесь она была сама по себе
Надя не плакала. Внутри неё что-то оборвалось. Последняя ниточка, которая связывала её с этим домом, с этой женщиной, лопнула. Она повернулась и вышла.
После восьмого класса она уехала. Поступила в техникум в соседнем городе, на бухгалтера. Жила в общежитии, где тесно, шумно, но свободно. Здесь никто не кричал на неё, не бил, не обвинял. Здесь она была сама по себе. Она работала в столовой по вечерам, мыла полы. Покупала себе хлеб и дешёвые сосиски, иногда баловала себя яблоком. Ей было трудно. Но она была счастлива, впервые за долгие годы.
А потом на третьем курсе она встретила Серёжу. Он учился на последнем курсе, на автослесаря, смешной, лохматый, с веснушками на носу. Он подошёл к ней в буфете и спросил:
— Девушка, вы не знаете, где здесь соль? — она улыбнулась и сказала:
— Знаю, — а он засмеялся.
Серёжа был добрым. Он не давил, не требовал, не унижал. Он катал её на своём мотоцикле, дарил ей букеты полевых ромашек и слушал, слушал, слушал. Она не рассказывала ему о детстве. Стыдно было.
Потом была свадьба. Скромная, в актовом зале общежития. Света приехала, плакала от счастья, тётя Нина тоже приехала, она испекла торт.
А через год родилась дочка Верочка. Надя держала ее на руках и не могла поверить — этот маленький, тёплый комочек была дочка. Её жизнь. Её шанс начать всё сначала. И у неё получилось.
Свекровь Зоя Андреевна стала для неё настоящей матерью. Она была простым учителем начальных классов. Когда Надя рожала, она сидела в коридоре и не спала всю ночь. Когда Надя плакала от усталости, она брала внучку на руки и говорила:
— Отдохни, доченька, я присмотрю.
Теперь у неё взрослая дочь, внук, любящий муж. И где-то там, наверху, папа Саша смотрит на неё и улыбается. Ведь она справилась. Она вышла победительницей из того ада, который назывался её детством.
